Пройдясь по остальным гаммам, я с удовольствием отметил, что все помню и ничего не забыл.
– Это лидийский лад. Начинается с четвертой ноты мажорной гаммы. Принято считать, что он назван в честь древнего Лидийского царства, но вообще-то… была у меня подружка по имени Лидия… Четвертая женщина, с которой я встречался в тот год, так что…
На середине арпеджо я поднял голову. Дэмиен и Кьяра плакали в объятиях друг друга.
– Я тебя ненавижу. Ненавижу.
Валентина молча лежала на скамье амфитеатра. Ее трясло. Вудроу ломал свои свирели.
– Я – ничтожество! – причитал он. – Ничтожество!
Даже у Остина в глазах блеснули слезы. Он поднял большой палец.
Оказывается, кое-какие из моих старых талантов остались при мне! Меня даже затрясло от волнения. Я подумал о Хироне – если весь музыкальный класс впадет в депрессию, Хирону такой поворот вряд ли понравится.
Я чуть резко подтянул струну D – этим трюком я частенько пользовался, чтобы мои фанаты не взрывались от восторга на моих концертах. (Взрывались в буквальном смысле.
Некоторые из тех шоу в «Филморе» в 1960-х… впрочем, о кое-каких ужасных деталях вам лучше не знать.)
Я тронул расстроенную струну. Звучание ее оскорбляло мой слух, но слушатели зашевелились, повеселели. Выпрямившись и утерев слезы, они как завороженные наблюдали за тем, как я исполняю незамысловатую трехнотную секвенцию.
– Йя-аа, чувак. – Остин поднял скрипку, прижал инструмент к подбородку и принялся импровизировать. Наканифоленный смычок запрыгал по струнам. Наши взгляды встретились, и на мгновение мы стали чем-то большим, чем семья.
Мы стали частью музыки, общаясь на уровне, доступном лишь богам и музыкантам.
Чары разрушил Вудроу.
– Изумительно, – всхлипнул сатир. – Это вы двое должны вести занятия. И о чем только я думал? Пожалуйста, не сдирай с меня кожу!
– Мой дорогой сатир, я бы никогда…
Внезапный спазм скрючил мои пальцы. От неожиданности я выронил гитару, и инструмент, звякая и тренькая, запрыгал по каменным ступенькам амфитеатра.
Остин опустил смычок.
– Ты в порядке?
– Я… да, конечно.
Но я был не в порядке. На несколько счастливых мгновений прежний, природный талант вернулся ко мне, однако новые пальцы смертного не выдержали его бремени. Мышцы руки свело судорогой. На подушечках пальцев, там, где они касались грифа, пролегли глубокие красные бороздки.
Похоже, перенапряжение коснулось и других органов. Легкие сморщились без кислорода, хотя я и не пытался петь.
– Я… устал.
– Да уж, – кивнула Валентина.
