Через час меня уже здесь не будет», – пыталась уговорить себя Марина, однако, против воли, против разума, страх леденил ее душу и сковывал ноги, принуждая минуту за минутой стоять, вцепившись в серый гранитный столб ворот.
Наконец она решилась. Хлопнув Блэкки по крупу – тот радостно зарысил в конюшню, – она привязала гнедого у ворот и шепотом пообещала, что завтра же поутру у него будет вволю и зерна, и отдыха, а вот ночью еще придется потрудиться. Ночь покровительствует беглым, а кто еще теперь Марина, как не жалкая беглянка: она бежит от несовершенных злодейств, от мрачного Маккол-кастла… от себя, в конце концов.
Набравшись храбрости, она, наконец, ступила во двор, напряженно вглядываясь в два-три светящихся окошка и пытаясь определить, кто это еще не спит. В башне виднелся свет. Джаспер никак не мог засветить огонь, значит, Джессика еще в замке, но пока она сидит в своей комнате, угрозы от нее никакой.
Марина крадучись вошла в дом. На кухне повезло не слишком: пошарив, она нашла только немного неубранного хлеба да сыру, но и за это стоило благодарить рассеянных кухарок. Хватило и поесть, и с собой прихватить два добрых ломтя. Марина поискала, во что налить воды, но под руку попался только малый жбанчик. Ладно, спасибо и на том.
Теперь со всеми этими богатствами следовало добраться до своей комнаты.
А вдруг там поставлена стража? А вдруг там до сих пор валяется Саймонс?
Марина задрожала и почувствовала сильнейшую охоту ринуться прочь теперь же – но снова мысль о морском путешествии, за которое придется платить деньгами, отрезвила ее и заставила выйти из теплой кухни в пронизанный сквозняками коридор.
Она не очень хорошо знала эту часть замка, но все же добралась до столовой. И она уже вздохнула с облегчением, ибо путь ее был почти закончен, когда за противоположной дверью (комнаты на этом этаже сообщались меж собой анфиладою) мелькнул огонечек и послышались слабые, шаркающие шаги.
Марина отпрянула в темный угол – и вовремя, ибо дверь приоткрылась и в нее медленно вступил… Саймонс.
У Марины ослабели ноги.
Свеча бросала неровные отблески на мрачное, изнуренное лицо с облезлыми бакенбардами – жалкими остатками былого величия. Он сильно волочил ногу, еще не отошедшую после болезни.
