В то же мгновение Десмонд отстранился от нее, и Марина испытала приступ мгновенного, ошеломляющего одиночества, но тут же поняла, что он оторвался от ее губ, чтобы сделать новый глоток. И когда коньяк попал ей в горло, она мгновенно проглотила его и, прежде чем Десмонд отстранился, сжала губами его язык, присосалась к нему, не желая прерывать этого блаженного слияния их ртов.
Ощущение, которое она испытала, когда Десмонд издал хриплый, горловой, мучительный стон, было подобно глотку живой воды. О нет, не коньяк вернул ей силы, а этот стон подавленного, рвущегося на волю желания!
Марина обхватила его плечи, стиснула, оплела ногами, отчаянно боясь, что он рванется, совладает с собой…
Он не рванулся, но лежал неподвижно, безучастно.
Марина поняла, что гордость ожила в нем. Гордость и презрение.
Было чародейное слово, которое могло все исправить, Марина знала его, но боялась произнести. Ведь она уже произнесла его сегодня, но Десмонд не услышал, не захотел услышать."
"При воспоминании о том, как там, в парке, она выдохнула ему в лицо слова любви, а он отбросил ее от себя, свет померк в глазах Марины, а все тело вмиг заледенело, словно черный плащ ночи вновь окутал ее.
Марина развела руки, Десмонд слегка приподнялся, и она почти без усилий соскользнула с постели. Ее пошатывало, но она довольно твердо пошла к двери.
Что с того, что она была более мертва, чем жива! Что с того, что ей было невозможно, нечем дышать, а смертный холод леденил губы! Она уходила… и ушла, а он так и не сделал никакой попытки ее остановить.
Счастье, что их комнаты были поблизости. Никто, ничей любопытный глаз (мало ли кому еще не спится по ночам!) не успел увидеть, как Марина, совершенно раздетая, вышла из спальни сэра Десмонда и вошла в свою дверь.
В комнате горела только свечечка в ночнике, по сравнению со спальней Десмонда здесь было темно, однако Марине и этого слабого огонечка было много. Она ощущала себя выставленной на публичный позор. Хотелось оказаться воистину в кромешной, непроглядной тьме… В такой тьме она пребывала лишь однажды в жизни, когда блуждала по замковым потайным переходам, ведомая Макбетом.
Вот если бы у нее была такая же дверь за гобеленами, как в комнате Джаспера, она бы вошла в эти черные ходы, скрылась бы, заблудилась бы в них, исчезла бесследно, как некогда исчез злополучный сэр Брайан, оставив бедняжку Урсулу навеки убиваться по себе.
А кто будет убиваться по ней? Да никто, если честно говорить. Десмонду она не нужна, он даже не хочет ее больше.
