Они были ничтожны, всех слез не хватило бы, чтобы оплакать боль, невыносимую боль, пронзившую все ее существо. Сердце разрывалось от этой боли: теперь Марина воистину ощутила смысл этого выражения и могла только негодовать на то, что еще жива. А Десмонд… он бросился прочь от нее, распахнул двери, выглянул в коридор.
Конечно, ему стало стыдно, что кто-то услышал эту «супружескую сцену», этот мерзкий скандал, который они устроили друг другу. Только одно его и заботит: честь Макколов! Можно делать все, что угодно, но все должно быть шито-крыто.
Выходит, он говорил правду о том, что принес Марину лишь для того, чтобы слуги не увидели ее в непотребном виде. А на самом деле ему совершенно все равно, жива она или мертва, есть она на свете или ее нет!"
"От этой мысли захотелось перестать жить прямо сейчас, немедленно. Марина повернула голову, зашарила пальцами по ковру. На нее опять накатила удушающая слабость, но Марина не хотела сдаваться ей.
Ничего… скоро наступит покой, а пока надо найти, найти… она не знала, что ищет, но радостно встрепенулась, когда в ее палец вонзилось что-то острое. Стекло, осколок стекла – наверное, рюмка все-таки разбилась.
Маленький осколок, но лучше это, чем ничего.
Она с трудом стала поднимать руку – и замерла, вдруг ощутив, что Десмонд рядом.
– Ого! – недобро усмехнулся он, заглядывая в ее глаза. – Да вы, я вижу, вооружены? Намерены отомстить обидчику, да? Ну, этим вы меня только оцарапаете!
Он с легкостью вынул из ее пальцев осколок, и не успела Марина огорчиться потерей, как ощутила прикосновение чего-то тяжелого и холодного.
Сжала пальцы. Да ведь это рукоять кинжала!
– Вот так, – одобрительно кивнул Десмонд. – Держите крепче. Заносите и бейте сильно. Ну хорошо, я наклонюсь, чтобы вам было удобнее. Куда желаете ударить? В сердце? Или вот сюда, в горло? Пожалуй, сюда и впрямь вернее будет.
Ну, давайте, Марион! Смелее!
О чем это он? Марина непонимающе смотрела, как он рванул рубашку.
Какая у него гладкая грудь, какой дивный, мраморно-четкий очерк мышц. Между шеей и плечом билась голубоватая жилка. Ах, приникнуть бы губами и к ней! Но нет, нельзя. Любить его нельзя, невозможно! Смертельно!
Марина закрыла глаза, занесла руку – такую тяжелую, с таким тяжелым, неподъемным кинжалом.
