Я стала орать, пинаться и впиваться ногтями в его лицо, пока по ладоням не потекла кровь. Сережа заламывал мне руки, пытаясь успокоить, что-то шептал, стараясь найти правильные слова, а все, что нужно было мне – исполосовать его до неузнаваемости, чтобы стереть из памяти то, что он тоже был там. Что не предотвратил, не уберег, не спас!"
"Лазарь поил меня водкой, пока я не перестала сопротивляться, пока мой едва слышный вой совсем не растворился в немом шепоте пьяного бреда. И только тогда он резким движением разорвал тонкое кружево платья.
Его взгляд не затуманился, как это было обычно при виде моего обнаженного тела, а наоборот – покрылся коркой льда. Челюсть напряглась, а губы от злости превратились в тонкую нить. Одной рукой он закрыл мне рот, а второй резко плеснул водки прямо на оголившуюся кожу, и я тихонько заскулила, наблюдая, как Сережа осторожно вынимает осколки стекла из моей груди, которые до этого я даже не ощущала. Выла, наблюдая, как багровеют его пальцы от моей крови, как горят его глаза, как предательские слезы поблескивают в их уголках, сдерживаемые только силой воли этого мужчины.
Он не мог позволить слабости или жалости… Этим в тот вечер была переполнена я. Только я…
Глухие удары камней о деревянную крышку гроба болью отзывались в сердце. Мыслей не было, только пустота. Сухая безжизненная пустошь обиды, безжалостный ветер беспомощности, пронимающий до самых костей, и только чувства, душащие своим разнообразием. Было больно от воспоминаний прошлого, до безумия страшно от предвкушения будущего и до одури одиноко в настоящем.
Слезы закончились ещё вчера. Жалость к себе сменилась закипающим гневом и негодованием.
У глубокой ямы, куда медленно опускали гроб, стояло только три человека: я, мачеха и Васька. Три одинокие фигуры, печально склонившие головы.
Как бы я ни старалась сосредоточиться на темном прямоугольнике, выдолбленном в земле, прихваченной вечной мерзлотой региона, все время отвлекалась на выстроившихся у обочины зевак. Прохожие, заметив довольно странную похоронную процессию, невольно замирали у края помпезного участка центрального кладбища, больше походившего на аллею героев.
Именно на этой широкой улице покоились те, чьи имена были на слуху, те, кто с легкостью мог позволить себе небольшой кусок земли стоимостью квартиры в центре, те, кто даже после смерти был готов превратить свой памятник, из дорогущего мрамора, скорее в вычурную достопримечательность, чем в место скорби для родных.
