Ни Римо, ни Серафина не смотрели в камеру.
— Где бы ты хотела почувствовать мой нож?
Он показал Серафине нож.
— Или передумала насчет своего выбора? Будешь ли платить своим телом в конце концов?
Серафина приставила нож к своему предплечью. Я не был уверен, что она делает, что происходит между ними. Затем Римо перерезал Серафине руку. Хлынула кровь. Она впилась зубами в нижнюю губу, пытаясь сдержать крик. Римо обхватил ее за талию, удерживая на ногах. Я сжал руки в кулаки.
Пьетро, спотыкаясь, шагнул вперед.
— Достаточно! Прекрати! Прекрати немедленно!
Римо отпустил Серафину, и она упала на пол, тяжело дыша и истекая кровью.
Римо подошел ближе, и тут экран стал черным.
В конференц-зале воцарилась тишина.
Сантино выключил камеру и экран, затем встал и выскользнул из зала. Пьетро привалился к стене, прижав дрожащие пальцы ко рту. Сэмюэль уставился на черный экран широко раскрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась.
Темные глаза Данило встретились с моими.
— Он не остановится. Он хочет ее. Это было написано у него на лице.
Он хочет ее!
Я тоже это увидел. Я не был уверен, что именно Римо хочет от Серафины. Возможно, он тоже не понятия не имел. Но он хотел обладать ею. Я знал это, потому что такие мужчины, как он, я и Данило, всегда хотели обладать тем, чем не должны.
***
На следующий день мы решили покинуть конспиративный дом. Оставаться в Индианаполисе не было никакого смысла. Поскольку Данило еще не женился на Серафине, Пьетро, как ее отец, официально возглавит операцию по ее спасению, и поэтому наша оперативная база будет находиться в Миннеаполисе.
Валентина и наши дети приняли это спокойно, когда я сказал им, что пока мы не вернемся в Чикаго. Учебный год для Леонаса еще не начался, а Анна все равно обучалась на дому.
Инес тяжело восприняла эту новость. Для нее отъезд из Индианаполиса означал поражение и словно она потеряла еще одну часть Серафины. Она не выдержала и отказалась покидать свою спальню.
Пьетро и Сэмюэль были измучены и потрясены, так что я взял на себя смелость поговорить с ней.
Войдя в ее спальню, я вспомнил, как однажды застал ее плачущей в библиотеке.
Инес лежала, свернувшись калачиком, на своей кровати и всхлипывала. Я медленно подошел к ней и присел на кровать. Дотронулся до ее головы, как делал это, когда она была маленькой девочкой и отец плохо с ней обращался. Ее глаза распахнулись с такой болью, что мое собственное сердце сжалось еще сильнее. Она бросилась ко мне, и я обнял ее.
— Моя маленькая девочка страдает.
