— Но зачем же нам выхо…
— Капитан сказал – значит надо, — прервал ее муж, вывел ее в коридор, сам вышел и дверь за собой закрыл.
Ева и Вайд остались одни на кухне; тихо подступала ночь.
— Темно стало, — произнесла Ева. — Свечи вон в том ящике слева от очага. Огниво рядом. Зажги, пожалуйста, а то меня тошнит и голова кружится, когда встаю.
— Сильно голова кружится? — протянул мужчина, разглядывая лицо Лэндвик.
— Прямо вертолеты.
— Что?
Ева поморщилась – надо же, как невовремя это словечко родом из ее мира вылетело – и объяснила:
— Мельтешит перед глазами.
— Какая жалость, — без тени сочувствия сказал Вайд.
— Ты не зажжешь свечи?
— Мне и так видно хорошо.
— Как хочешь, — пожала плечами Ева.
Это простое движение приковало к ней внимание капитана. Девушки часто заигрывают с ним – то плечико словно нечаянно оголят и поведут им соблазнительно, то ножку вперед выставят, то волосы красиво поправят. Но Эва Лэндвик точно не заигрывает с ним. Но и не боится его, как раньше. Что-то случилось с ней, изменило.
«Пожалуй, свечу все же надо зажечь», — подумал Вайд.
— Рассказывай, — просто сказал он без повелительных интонаций, словно они друзья.
— Если не поверишь, я тебя переубеждать не стану – я устала и спать хочется, — заявила Ева.
— Скажи правду и тогда я тебя не задержу.
— Я действительно ничего не помню о том, что было до того, как меня из реки спасли. Меня отнесли в храм, и мать-жрица Рагенильда сказала, что я, скорее всего, поскользнулась, ударилась головой и в реку упала. Но я в это не верю.
— Почему?
— Просто не верю. Что мне было делать у реки в то время, если я, как уверяет мама, обычно возвращаюсь домой гораздо позже? Да и к храму, и обратно домой я всегда ходила в компании других женщин, потому что благопристойные незамужние девушки по улицам одни не разгуливают. А тут одна оказалась.
— Благопристойные не разгуливают, — согласился Вайд. — Но что, если ты не благопристойная?
— Это оскорбление? — холодно уточнила Ева.
— Я лишь пытаюсь разобраться, кто ты. Потому что женщина, которую я вижу, это не та Эва Лэндвик, которую я знал.
— Уверен, что знал меня?
— Конечно. Мы росли на одной улице.
— И что? Ничего ты не знал, и никто не знал, — протянула с горечью Ева. — Никто из вас на меня и не глядел, только жрицы обращали на меня внимание и мои родители.
— А, так ты помнишь?
— Нет, но мне хватает ума сложить два и два. Хочешь правду? Правда в том, что я рада, что мне отшибло память. Теперь я могу с трезвой головой судить о своей жизни.
