Все время выскальзывали, долго их ловила. Потом удалось достать. Все это время сын стоял рядом.
– То есть вы его видели? Он находился в поле вашего зрения?
Александра мелко затрясла головой.
– Нет… не видела… просто знала, что он должен быть рядом.
Гуров понял, что еще одна минута воспоминаний, скорее всего, будет заключительной. С Александрой либо случится истерика, либо она сойдет с ума. Он сел на край кровати, чтобы «держать» ее глаза на одном уровне со своими.
– А что было дальше, Саша?
– А дальше толчок в спину, – мужественно продолжила женщина.
– Даже боли не почувствовала. И сразу же рывок назад. Крепкий такой, словно демон в спину вцепился и мотает меня. И – снова в стену, только теперь уже сбоку, – она автоматически приложила руку к щеке. – Я к тому времени мало что соображала. Больно не было, но я не понимала, что происходит. О сыне даже не думала. Не знаю, как так вышло… не понимаю.
– Какие-то посторонние звуки за секунду до нападения вы слышали? – не отступал Гуров. – Может быть, кто-то закрыл дверь.
Или шорох за спиной. Шаги. Голоса.
– Ничего не слышала.
Алексей рывком встал со стула и вышел из палаты. Александра с тревогой посмотрела ему вслед.
– Я ничего не слышала, – повторила она.
– Он мог это сделать? – быстро спросил Гуров. – Скажите, пока его нет.
Александра отрицательно покачала головой.
– Он бы за сына убил, – прошептала Александра. – Только не он.
Гуров тронул Александру за руку и встал с кровати.
– Спасибо, Саша. Отдыхайте.
Алексей сидел в кресле напротив медицинского поста и подпирал кулаком щеку.
Лев Иванович опустился в соседнее кресло.
– Буду в машине, – сообщил Стас. – До свидания, Алексей.
Долецкий привстал, пожал протянутую руку."
"Несмотря на то что алиби у Алексея было и безусловно подтверждалось со всех сторон, Гуров все еще держал его на подозрении. Не получалось отказаться от версии о том, что папаша решил извести мать своего ребенка. У него были для такого поступка все условия: он имел доступ в дом супруги, она ему доверяла, он был знаком с ее режимом дня, маршрутами передвижения.
Он мог легко сопоставить одно с другим, а потом напугать жену до смерти. Он же врач, он мог бы напугать не до смерти, но до состояния аффекта. Мог бы убить, но не так, чтобы сразу, а через какое-то время. Убитая горем, потерявшая ребенка женщина нашла бы приют в его клинике неврозов, откуда бы уже никогда не вышла.
Вопрос в том, зачем Долецкому все это?
– Извиниться не хотите?
Лев Иванович очнулся.
