Окон нет, слабый свет идёт из коридора, закрытого массивной дверью из железных прутьев, расположенных так плотно друг к другу, что не просунуть руки. Воздух здесь спёртый и влажный. Воняет плесенью, мочой и потом.
В камере, кроме меня, трое мужиков. Они сидят на других лавках, тихо переговариваясь между собой. Когда я медленно сажусь, они замолкают и с интересом смотрят на меня.
Один из них выглядел особенно жутко: лицо перекошено шрамами, глаз заплыл белёсой пеленой, а нос явно ломали не один раз — сросся криво и уродливо.
Остальные трое тоже не внушали доверия: угрюмые, крупные (по сравнению с мной-то) с тяжёлыми взглядами. Худощавый мужчина с длинными пальцами и нервным тиком в уголке рта ковырялся в носу и, кажется, тащил всё добро себе в рот — может быть, плохо кормили. Лысый старик с татуировкой в виде змеи, обвивающей шею — первая увиденная мной татуировка в этом мире — сидел, выпрямив спину, и кидал в мою сторону недобрые взгляды. Третий — массивный громила, с квадратной челюстью и руками кузнеца отчего-то ухмылялся.
За решёткой, в коридоре, раздался шорох и низкое басовитое бормотание. Что-то подстегнуло меня вскочить с койки и посмотреть между прутьями: в камере напротив сидит великан. Его даже человеком назвать сложно — он выглядел, как гигантская статуя. Его ноги и руки закованы не в наручники и даже не в колодки, а в огромные металлические бочонки, прикованные к стене толстыми цепями. Большой пленённый истукан сверлит меня взглядом.
Я попытался заговорить, но пересохшее горло выдавило лишь хрип и сухой кашель.
Прежде чем я успел хоть что-то сказать, слева от меня послышался хриплый голос.
— Очнулся?
Я повернулся — медленно, чтобы голова не развалилась. Спрашивал тот самый шрамированный мужчина.
— Как видишь, — я решился на дерзость."
"Кажется, ночью я хладнокровно убил двоих человек, весьма жестоко убил. Сейчас мне ничего не известно о судьбе матери. Чего мне уже теперь бояться? Хотя, конечно, вряд ли все трое из этой камеры попали сюда за воровство печенья или выброс котят в реку.
— Ну что ж, добро пожаловать, — прохрипел ходячий шрам.
— Я… Гх… — Пришлось громко прочистить горло. Не стесняясь, я сплюнул в угол, где в полу зияла смердящий провал шириной в полметра — местное отхожее место. — Я в тюрьме, значит…
— Ты в заднице этого грёбаного мира, парень, — сказал старик с татуировкой. Он лениво поскрёб ногтями шею и зевнул. — На самом деле в пределах города, но поверь мне, я за свои годы хуже тюрем не видел.
