Я снова смотрю на свои руки: они дрожат, но я не чувствую ни капли сожаления. Только холодную решимость.
Как могу, отмываю руки в бочке во дворе, оттаскиваю тело купца к охраннику и возвращаюсь в дом.
Целитель держит руку на лбу матери, под его ладонью мерцает тусклый белый свет. Правая рука матери свисает с койки, чуть выше запястья краснеет небольшой надрез, из которого слабой струйкой сочилась необычайно светлая кровь, она капала с кончика указательного пальца прямо на циновку. Я застыл на месте, понимая, что, скорее всего, так надо.
Целитель закончил работу, перевязал руку и собирал свою сумку. Мама не выглядела лучше, но её дыхание будто бы стало сильнее.
— Всё нормально?
— Теперь ей нужен только отдых. Будьте уверены, завтра она уже встанет на ноги. Мне стоило это очень больших сил и средств: боюсь, что половина из той очереди около моего дома умрут. Сами думайте, стоило оно того или нет.
И лекарь ушёл, не попрощавшись и не дав хоть каких-нибудь рекомендаций.
Я сажусь рядом с матерью и беру её потеплевшую руку в свою. Её пальцы такие слабые… такие хрупкие. Я сжимаю их крепче. Всё же пульс стал отчётливее.
Глаза слипаются. Я толком не спал, и сейчас не самое подходящее время, но… Может, хотя бы десять минут…
Меня разбудили уверенные шаги. Не успел я толком проснуться, как за спиной раздался голос:
— Ты что сделал, ублюдок малолетний?
Оборачиваюсь. Рядом стоит знакомый стражник — тот самый любитель звонкой монеты.
Его лицо перекошено гневом и отвращением. Он смотрит то на меня, то на ослабленную мать в кровати.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать: объяснить или оправдаться, но не успеваю. Что-то тяжёлое с глухим ударом врезается мне в голову. Кажется, там был ещё один стражник, а я даже не заметил его, настолько устал за эти дни.
Мир вокруг вспыхивает белым светом, а затем проваливается во тьму.
Глава 23
Голова гудит. Медленно открываю глаза и сразу закрываю — все вокруг плывёт.
Ощупываю голову, понимаю, что сильно ноет затылок, обнаруживаю там огромную шишку и подсохшие кровоподтёки. Поворачиваю голову, случайно задеваю затылком холодную стену, кривлюсь от боли ещё сильнее — ещё и лицо разбито, кожа саднит. Черт, что же со мной произошло?
Приподнимаюсь с трудом, оглядываюсь замутнённым взглядом.
Я лежу на жёсткой деревянной лавке в камере: небольшой, на четыре места, с голыми каменными стенами.
