Но есть и вторая истина: солдаты должны воевать! Мы не можем быть спокойными, когда враг подходит к столице. Многим кажется странным, что в такой тревожный момент нас не направляют на фронт.
Егорцев сказал правду. Такое настроение было не только у Гудзенко, но и у большинства омсбоновцев. А покуда командование раздумывало над этим вопросом, своё презрение к врагу бойцы выражали через стенную печать. Сатирические заметки в стенгазетах гневно бичевали фашистов и поднимали боевой настрой личного состава.
Евгению особенно запомнился рисунок, на котором был изображён согнувшийся в три погибели гитлеровский горе-завоеватель в женском одеянии. Стихотворная подпись под картинкой гласила: «О дамском трико и пище вороньей в предстоящем зимнем сезоне». Помнится, столпившиеся у газеты красноармейцы от души хохотали над этой и другими карикатурами.
Тем временем Москва стала настоящим прифронтовым городом. Линия фронта находилась в получасе езды на автомобиле. Обстановка в городе была весьма сложной, даже драматичной.
Началась массовая эвакуация фабрик и заводов, научно-исследовательских и учебных заведений, партийных и правительственных учреждений. Все товарные станции и подъездные пути были забиты составами с промышленным оборудованием, культурными ценностями и прочими грузами – всё это не успевали вывозить. Торопились уехать и жители. Столица с каждым днём становилась всё безлюднее.
Но, несмотря ни на что, город продолжал жить.
Это была жизнь столицы, осаждённой врагом, но не взятой в полное вражеское кольцо.
Как раз в это время Евгений получил последнее письмо от Тони из Москвы. Она сообщала, что уезжает с родными в Поволжье, в город с очень необычным названием – Йошкар-Ола. Туда эвакуировался завод, на котором работала её мама. Обещала написать, как только обоснуется на новом месте.
Теперь аэростаты воздушного заграждения в Москве поднимались без участия его возлюбленной.
Иногда Тоня приходила к нему во сне.
Они снова гуляли, держась за руки, смеялись, целовались, сидя на парковой скамейке…
– Рота, подъём! В ружьё! – голос дневального оборвал очередной такой сон.
На дворе стояла глубокая ночь. «Интересно, боевая или учебная?» – гадал Ануфриев, облачаясь в обмундирование. Видимо, о том же самом думали и остальные. Но вопросов никто не задавал. Да и какая разница? Даже учебную тревогу следовало отрабатывать с полной выкладкой.
