– Отдайте мне кассету! Сейчас же отдайте кассету!
Я тянусь к камере, парень поднимает ее над головой и зовет шефа на помощь:
– Господи, мистер Флетчер, да уберите от меня эту женщину!
Иэн Флетчер делает шаг вперед и, подняв ладони, умиротворяюще говорит:
– Миз Уайт, не нужно так волноваться.
Я разворачиваюсь к нему:
– А вы мне не указывайте! – Краем глаза я вижу, что оператор продолжает снимать. – Пусть выключит эту чертову штуковину!
Иэн слегка кивает, и оператор опускает камеру. Напряжение, которое я ощущала всем телом, ослабевает, и я обмякаю.
Трясясь, я отхожу от Веры и поднимаю голову, ища взглядом мать. Иэн Флетчер, больничный администратор и доктор молча смотрят на меня.
– Нет, – с трудом выговариваю я и прокашливаюсь. – Я сказала «нет».
Когда Иэн Флетчер уходит, а медсестра уводит Веру, чтобы дать ей какую-то наклейку, я остаюсь с мамой наедине.
– Это моя вина, – говорит она, одеваясь. – Я думала, если я приглашу Флетчера сама, мы быстрей от него отделаемся.
– Увы, нет, – бормочу я.
Мы молча ждем возвращения Веры и обе, каждая на свой лад, в чем-нибудь себя упрекаем.
– Мэрайя, ты ведь слышала, что люди говорят про смерть?
Я поднимаю глаза:
– Что?
– Ну, про яркий свет в конце тоннеля и все такое. – Она вдруг прячет от меня глаза и начинает ковырять кутикулу на большом пальце. – Так вот, на самом деле это не так.
Я сглатываю. Во рту становится сухо, как в пустыне.
– Не так?"
"– Нет. Ни света, ни ангелов я не видела. Я видела свою маму. – Она поворачивается ко мне, глаза горят.
– Ох, Мэрайя! Как долго мы с ней не виделись! Целых двадцать семь лет! Это был такой подарок – увидеть все то, о чем я уже начала забывать: и ее искусанные ногти, и отросшие корни волос, и даже морщины! Она улыбнулась мне и сказала, что еще не время.
Мама неожиданно переплетает свои пальцы с моими. Чем старше мы становимся, тем реже наши родные прикасаются к нам. В детстве я любила сидеть у мамы на коленях, подростком отстранялась от ее руки, если она пыталась поправить мне воротничок или прическу, а когда я выросла, мне стало казаться, что даже быстро приобнять друг друга на прощание – это излишне сентиментальный жест.
Он слишком красноречиво говорит о том, о чем пока говорить не хочется.
– Я никогда не понимала, почему Бог считается нашим отцом. Отцы всегда хотят, чтобы мы соответствовали каким-то стандартам. А матери любят нас, не ставя условий, ты так не считаешь?
Вера возвращается с четырьмя наклейками на рубашке.
