Потом наглоталась таблеток, хотя врачи точно не знали, не опасно ли это для плода. Они говорили, что сейчас мне нужно лечиться от депрессии, а не беспокоиться о возможных рисках для малыша. Я, дура, слушала их.
Несколько месяцев я жила, надеясь, что ребенок родится здоровым и я смогу вздохнуть с облегчением. Моя надежда оправдалась, и я подумала, будто все остальное тоже должно наладиться само собой. Но материнство – это даже не испытание, это религия. Это обет, который, однажды дав, нужно соблюдать всегда. Здесь все различия сглаживаются и недостатки скрываются, как нигде.
Вера – то единственное в моей жизни, что я с первого раза сделала правильно. Почему же я так долго не могла этого понять?
Я смотрю на свои руки и, сама не отдавая себе в этом отчета, бреду в ванную. Там беру свою бритву для ног и достаю из безопасной пластиковой оболочки смертоносное лезвие.
Осторожно я выбрасываю его в мусорное ведро.
– То есть как это с ней нельзя поговорить?! – кричит Малкольм Мец. – Вы хоть представляете себе, чего нам стоило сюда пробраться?! В вестибюле настоящий зверинец!
Медсестра поворачивается к доктору Блумбергу:
– А что там случилось?
– Там несколько ВИЧ-положительных пациентов.
У них внезапно нормализовалось число Т-клеток.
– Серьезно? – удивляется сестра.
– А мне плевать! – рычит Мец. – Даже если трупы из вашего морга сейчас обедают у вас в кафетерии, я требую, чтобы доктору Берчу разрешили поговорить с Верой Уайт.
– Я-то разрешаю, – отвечает Блумберг. – Только не ждите от собеседования больших результатов.
Услышав возбужденные голоса, Кензи выходит из палаты своей подопечной. Она три часа читала Вере, хотя та и без сознания.
– В чем дело?
Мец объясняет:
– Мистер Берч уже в пятый раз пытается поговорить с девочкой. Это будет очень плохо для моего клиента, если к понедельнику мы не получим информацию.
– Мне очень жаль, что Вера не помогает вам в достижении вашей цели, – произносит Кензи сквозь зубы, – но она в коме.
Лицо адвоката выражает удивление.
– В самом деле? Я думал, Стэндиш преувеличивает, чтобы вызвать сочувствие.
Боже мой… Извините! – Он поворачивается к Берчу. – Тогда, может быть, с врачами побеседуете?
– Я к вашим услугам, – говорит доктор Блумберг.
Прежде чем два доктора успевают удалиться для разговора, Милли вдруг теряет равновесие и едва не падает. Малкольм Мец подхватывает ее.
– Милли? – спрашивает Кензи. – Как давно вы не спали?
– Точно не скажу. Наверное, давненько.
– Идите прилягте. Тут полно свободных кроватей.
