— Даже как-то неловко, — мама пожимает плечами.
— Потом шепнете Ире, она мне передаст, — отзывается Макаров.
После ужина мы выходим на задний двор. Леша ловит мою ладонь и показывает дорогу. Уже начинает смеркаться, так что я достаю пледы и раскладываю их по стульям. Макаров же разжигает огонь. Я оглядываюсь через плечо и с улыбкой замечаю, что наши мамы мирно беседуют. Они заняли лавку, которая стоит рядом с кустарниками, и совершенно о нас позабыли.
— Кажется, мы их замучили, — подшучиваю, касаясь плеча Леши.
— Может, пора закругляться и показать им спальни?
— Пусть поговорят, не волнуйся.
Он забрасывает в костер последнее полено и разгибается. Пускает меня под руку, а я разворачиваю плед. Пытаюсь укрыть нас обоих, но Макаров даже не думает мне помогать. Либо у него беда с координацией движений.
— Ты специально? — не выдерживаю и хватаю его запястье.
— Мне не холодно, малышка.
Он с обидной ловкостью перехватывает мои руки и забирает плед. Еще пара секунд и я оказываюсь закутана в него до подбородка, а сверху, для верности, закрыта сильными мужскими руками.
Макаров крепко обнимает меня, прижимая спиной к своей груди.
— Это мое слабое место, — признаюсь и опускаю глаза на костер, от которого отлетают яркие искры. — Когда ты называешь меня “малышкой”, внутри отдается. Как за живое…
— Тебе не нравится?
Он наклоняется, заглядывая в мое лицо.
— Дело в другом. Я так ярко запомнила момент, когда меня привезли к тебе после похищения. Я была перепугана и едва понимала, что у меня творится на душе, но пыталась держаться.
— Ты была как пружина.
— Да, — я откидываюсь на его грудь и чувствую, как Алексей опускает ладони на мой живот. — Ты сказал, что я малышка, и меня прорвало. Я как будто вспомнила, что уже можно выдохнуть и побыть слабой. Я так расплакалась…
— Это нормально.
Он целует меня в висок, а потом крадется губами дальше. Я отвечаю ему и принимаю поцелуй. Тот выходит медленным и глубоким, словно мы продолжаем говорить губы в губы. Он успокаивает и дает снова почувствовать себя малышкой, ведь рядом с ним можно позволить мгновения слабости.
Даже беззащитности. Он поддержит, даст опереться.
— Но больше плакать не буду, — я улыбаюсь, ловя его подбородок пальцами. — Только если капризничать.
— А ты умеешь?
Он смотрит со скепсисом. Из-за чего хочется срочно научиться показывать дурной характер, да так, чтобы у него больше не оставалось сомнений.
— Если честно, то нет, — но приходится признать “горькую” правду.
