Некоторое время все в завороженном молчании наблюдали за четким и быстрым движением пальцев на столе.
– Что вас смущает, Макар Андреевич? – решился, наконец, камердинер.
Илюшин вскинул на него ясные серые глаза. Взгляд был устремлен на Кутикова, но одновременно в глубь себя.
– Я вас попрошу кое-что проверить, – деловито сказал он, словно бы не слыша вопроса. – Это не займет у вас много времени.
2К одиннадцати часам из-за леса выбралась черная туча и поползла по небу, угрожающе раздуваясь на ходу. Всего полчаса спустя она зависла над домом Богдана Грегоровича.
Туча напоминала гигантский мусорный пакет. Казалось, из нее должен пролиться не дождь, а разнообразный хлам.
Ветер, наконец, распутал складки шторы и, рассерженный донельзя, пронесся по дому, скандально хлопая дверями и форточками. Но распахнутых дверей было мало, а форточек и того меньше. Разозленный ветер налетел с размаху на ближайший стол и опрокинул высокий бокал. Красная лужа разлилась по лаковой столешнице.
Анжела схватила первую попавшуюся тряпку и промокнула вино.
Господи, да что ж такое! Даже напиться спокойно не дадут!
Руки у нее дрожали. В красной луже Анжела увидела зловещее предзнаменование. К этому моменту две трети бутылки кьянти уже были опустошены. Еды в комнате, конечно же, не нашлось, а обращаться к камердинеру Анжела не собиралась. Она убила бы их всех, если бы могла, всех! И Грегоровича, и его подлого Кешу, и блондинистую юную сучонку, и жирную дрянь Гагарину, которая давно уже не была жирной, и Джоника! Ах да, Джоник ведь уже убит… Кто-то ее опередил.
При этой мысли Анжела начала смеяться. Кто-то ее опередил. Вот уж истинная правда. Все ее опередили.
– Уплывает мой белый пароход! – пропела она. – Гуд бай, Америка, оу-у!
И помахала рукой.
Вон она, ее Америка. Похрапывает на кровати. Одна нога в синем толстом носке торчит из-под одеяла. Он всегда спит в носках, как простуженный ребенок. Давным-давно Анжела загадала себе: любовь пройдет, когда ее начнет раздражать его привычка. Ну в самом деле, что за идиотизм: взрослый мужчина, а спит в носках! Фу! Воняет же.
И ступни потеют.
Но сколько лет прошло, а Анжела до сих пор не испытывает ничего, кроме умиления. Самой от себя тошно. И ничего не поделаешь.
Она всхлипнула и налила еще вина.
«У-у-у-у! Пьянь!» – осуждающе провыл ветер за окном.
«А что мне остается? – горестно вопросила Анжела.
Тоска не желала униматься. Страх почти прошел, потому что после найденного на подоконнике волоса бояться было нечего.
