Ненавижу! Гадкая ревность! Это ведь она. Это чувство не спутать ни с каким другим. Моя любовь к Давиду походит на ненависть — такова суть собственнической любви сердца. А ведь терзания ревности — самые мучительные из человеческих слабостей. К тому же, они меньше всего внушают сочувствие к тому, кто их причиняет. Я даже на какое-то время совсем забыла, что сама сбежала из-под венца. Так имею ли я сейчас хоть какое-то право ревновать Давида, а тем более злиться на него за то, что он, негодяй, решил жениться после моего побега? Тут же сама отвечаю на свой вопрос: а кто мне запретит? Я живой человек! Да, у меня тоже есть чувства, эмоции в конце концов! И я не хочу врать себе и обманываться, что ни к чему хорошему не приведёт — все равно, что свежее глубокое ранение просто заклеить детским цветным пластырем.
Закрыть глаза на происходящее. Это трусость, а Юсуповы на нее не способны! Гордыня — да, но не трусость. Это претит всему моему существу. Только вот что делать с проклятой ревностью? А ведь именно благодаря этой ревности я поняла, что действительно все ещё люблю Давида.
Это подобно тому, как боль говорит нам о том, что мы все ещё живы. И вот, когда я уже думала, что нет сил для любви, у меня их оказалось предостаточно для ревности. Опускаюсь в массивное кресло, стоящее рядом, и беру на руки прижавшую к голове треугольные ушки Клоди. Она податливая, словно мягка плюшевая игрушка. Пальцы скользят по короткой, очень густой шерсти, и кошка принимается громко мурлыкать, вибрируя всем телом. Уже не впервые задумываюсь о том, что если бы кошачье мурлыканье продавалось в колбочках с микстурой, фармацевтический рынок получил бы идеальное средство против плохого настроения, депрессии и даже одиночества.
Грустная улыбка трогает уголки губ, когда я думаю о том, стала бы одним из самых преданных клиентов, стоявших в первом ряду за чудо средством. Вспоминаю слова Давида накануне: — У тебя кто-то есть? — в агатовых глазах тогда зажглось самое настоящее дьявольское пламя. — Кто он? Пропускаю гладкую шерсть Клоди ласково между пальцев.
Неужели он тоже ревнует? Как еще объяснить то, с каким упорством он расспрашивал о моей личной жизни? Никого у меня не было все это время. Даже мыслей не возникало и дело совсем не в моем положении. Разве возможно подпустить к себе кого-то, когда у тебя до этого был пример идеала в лице Давида? Неужели кто-то сможет сравниться с Садулаевым? Щедрый, заботливый, понимающий… Рядом с ним я чувствовала себя, как за каменной стеной.
