Только сейчас я не понимала, показалось мне это или нет? Может быть, эти касания и вовсе не дело рук Давида, а игра прохладного ветерка и моего тоскующего по нему воображения.
Тяжело вздохнув, обреченно оборачиваюсь, чтобы лицом к лицу встретиться с Садулаевым Давидом. Взгляд упирается в широкую мощную грудную клетку, обтянутую лишь тонкой тканью белой рубашки в едва заметную вертикальную полоску. Приоткрываю губы, жадно глотая воздух. Кажется, что Давид стал еще выше, еще сильнее. А может, это из-за того, что в моем положении нельзя носить каблуки, поэтому на ногах скромные бежевые лодочки.
У них почти плоская подошва, которую даже язык не повернется назвать танкеткой. Взгляд скользит вверх к мужской жилистой шее, где бьется крупная светло-голубая жилка пульса. Она так лихорадочно дергается, что я понимаю: как бы Давид не старался показать, что все случившееся между нами более полугода назад похоронено под руинами прошлого — это все еще теплится жизнью!
Внутри что-то предательски переворачивается, когда я заглядываю в черные глаза, в которых, кажется, отражаются все звезды небосвода.
Совсем теряюсь в беснующейся в них буре. Брошенные им ранее мне в лицо обвинения такие странные и жестокие, что я до сих пор не могу прийти в себя после услышанного. Неужели Давид принимает за истину то, что озвучил?! Нет, отказываюсь верить! Можно обменяться тысячей гневных слов и обвинений, пропитанных ненавистью, но не сказать главного.
А можно молча смотреть в глаза… и поведать обо всем. Я вижу в них затаившуюся печаль и тоску. Эти агатовые глаза не врут! Язык может скрыть правду, исказить истину, что-то сказать со злости, а глаза — никогда! То, что я вижу в них, никак нельзя назвать безразличием."
"С губ, словно само собой, срывается:
— Давид, я ничего не крала, — смотрю прямо, не отводя взгляда. Мне нечего скрывать. — Если надо, я поклянусь всеми святыми, — не выдержав, говорю звенящим голосом, в котором слышны отголоски зарождающейся истерики.
— Я даже не понимаю, о чем идет речь!
Садулаев поднимает руку и нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке, покрытой лихорадочным румянцем. Все мое существо трепещет, тянется к его нему, словно цветок к солнцу.
— Все бы ничего, малышка, — хрипло говорит Давид, заправляя мне за ухо выбившуюся из общей массы волос темную прядь, — но я видел собственными глазами.
