Будто пират врываюсь на захваченное судно. Пальцы скользят по тонкой шее, спускаются ниже к груди.
Захватываю в плен упругое полушарие и двигаюсь дальше. Прокладываю дорожку из поцелуев от шеи и ниже. Обвожу языком горошину соска. И вбираю в рот, сходя с ума от восторга.
Девчонка тянется ко мне всем телом. Выгибается. Инстинктивно разводит в стороны бедра. А мне того и надо. Провожу языком вокруг пупка. Целую впалый накачанный животик и двигаюсь дальше. Туда.
А когда касаюсь губами влажных складок и горошинки клитора, мне на голову ложатся руки Оливии.
— Федор… Не надо… Пожалуйста, — отодвигает она от себя мою голову.
— Желание чижика — закон, — отстраняюсь послушно. Девчонка и так уже мокрая. Неискушенная маленькая птаха.
Целую бедра, глажу ступни. А потом решительно развожу бедра и становлюсь между ними.
— Я осторожно. Только зайду и выйду, — выдаю очередную чушь.
Снова целую соски, впечатываюсь в губы грубым поцелуем и неожиданно понимаю, что не могу остановиться. Оливия моя. Осталось только в ЗАГС сходить и печать долбаную поставить.
Пытаюсь себя сдержать, но куда там! Врываюсь внутрь, как последний мудак. Девчонка стонет. Больно ей, наверное.
— Потерпи, потерпи, чижичек, — бормочу, осторожно двигаясь. — Сейчас все пройдет. Обещаю.
И вторгаюсь поглубже. Двигаюсь сначала аккуратно. Узко как! Будто перчатка.
Твою ж мать! Я ж никогда такого не испытывал.
Прикрываю глаза, стараясь не навредить моей девочке. Медленно и печально. Сдерживаюсь из последних сил.
Но вот Оливия выгибается ко мне.
Обхватывает руками мою шею и просит хрипло.
— Федя, пожалуйста…
— Что? Прекратить? — пугаюсь я. Меня сейчас дрыном из сладкой пуськи не вытолкать.
— Нет, — смеется она. Трется об меня сиськами и снова просит. — Давай, Федя. Давай!
И тут мне реально срывает башку.
Глава 40
Всю ночь мы не можем оторваться друг от друга. Медленно занимаемся любовью, что-то едим. Благо Валентина оставила нам перед дверью целый поднос с едой.
Я засыпаю лишь под утро, когда сквозь тонкие занавески в комнату проникает солнышко.
Скользит по стене, по зеркалу, по кроватке Дамира.
— Мама моя… Мася, — зевает он и просыпается.
Дергаюсь к нему. Уже шесть утра. Пора вставать.
— Спи. Я сам, — останавливает меня Федор. Широкая ладонь ложится на спину. Будто успокаивает. И я, придавленная гнетом лапищи Анквиста, засыпаю."
"Сквозь дрему слышу встревоженный голос ребенка и бас его папочки.
— Вон твоя мама. Спит. А мы пойдем печенье кушать и молочко пить.
