Радиосигнал слабел. Хантер безнадежно крутил ручку настройки, пытаясь найти хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы забыть про страх. За свою журналистскую карьеру он не раз бывал в опасных ситуациях: попадал под обстрел в Алеппо и Багдаде, едва избежал гибели при крушении вертолета в Восточной Украине, но в зоне военных действий его поддерживал адреналин. Там некогда бояться и легко проявлять отвагу. Здесь же, в тишине хижины, где компанию Хантеру составляла лишь опустевшая кровать друга да собственные лихорадочные мысли, страх наваливался как гигантская черная жаба, выдавливая весь воздух из тела и надежду из души.
«Они убьют меня, убьют и похоронят в лесу рядом с Бобом».
В самом начале, в первые часы и дни после гибели Боба, Хантер еще осмеливался надеяться: «Кто-нибудь меня найдет, ведь все сейчас ищут: британцы, американцы… Кто-нибудь обязательно появится и спасет…» – но шли дни, и никто не приходил, надежда умирала.
В радиоприемнике что-то громко затрещало и сигнал окончательно заглох.
Хантер неохотно забрался обратно под одеяло и попытался заснуть. Все тело ныло от изнеможения, но сознание только набирало обороты. Образы мелькали перед внутренним взором, как пули: мать в чикагской квартире, в обшарпанном кресле, вне себя от беспокойства; последняя любовница, Фиона из «Нью-Йорк таймс», орущая на него в день отъезда в Москву из-за того, что он ей изменял: «Надеюсь, кто-нибудь из путинских головорезов забьет тебя до смерти монтировкой. Говнюк!»; Боб Дейли отпускает одну из своих дурацких острот в ночь перед тем, как сняться в том видео.
В ночь перед тем, как Аполло вышиб ему мозги…
Его тоже заставят записать видео? Осталась ли на объективе кровь Бобби?
Ледяные мурашки ужаса поползли по телу, впиваясь в кожу, как иголки.
«Нет! Я должен отсюда выбраться!»
Хантер резко сел, хватая ртом воздух, пытаясь унять взбунтовавшийся кишечник. «Прошу тебя, Господи, помоги мне! Покажи, как отсюда выбраться!»
До этой минуты он даже не догадывался, как отчаянно не хочет умирать.
Может, именно сейчас он точно понял: это обязательно произойдет. Любая спасательная миссия уже отыскала бы его.
«Никто не знает, где я, а значит, никто не придет…»
И в самом деле, с какой стати кому-то его спасать? Хантер Дрексель никогда не проявлял особой любви к своему отечеству, так какое он имеет право ждать любви от него? Хантер никогда толком не понимал смысл патриотизма. Преданность стране или идеологии всегда была для него непостижима.
