– Ни о какой амнистии и речи не идет, – развел руками Вениамин, – амнистии подлежат осуˊжденные.
– Ну, тогда снимайте к чертовой матери обвинения или, не знаю, переквалифицируйте…
– На хищение портянок с чердака? – ехидно прозвучало в ответ. – Что-то ты, Саня, – Веня вздохнул, – с годами не умнеешь… – и погрозил подследственному пальцем. – Рот на замок, ушки настежь. – Устроился на стуле поудобнее, постарался придать лицу строго государственное выражение (губки бантиком, брови домиком, лоб гармошкой).
– Повторяю, на определенных условиях ты и все, кто тебе помогал…
Котов открыл было рот, но, натолкнувшись взглядом на удивительно крупный для дохловатого на вид следака кулак, заткнулся.
– И не надо, умоляю, песен на тему, как ты там все один-одинешенек совершил. А верный Шалыгин, который потом во всем чистосердечно сознался, исключительно на атасе стоял да ушами хлопал. И вообще, не серди службы, не будут глубоко копать. А то, – следак Веня хмыкнул, – еще чего доброго нароют, кто там такой ловкий в полицейский морг пролез и тело унес.
Кто потом штатников наворовал, как семечек с базара. И кто, в конце концов, шестерых арабов и двоих стратегических партнеров поубивал на фиг и насовсем, – погрозил он Котову пальчиком. – Понял?
– Не совсем. – Саня прокашлялся. – Если не я, то кто?
– А вот это, друг мой, компетентным органам глубоко по хрену, – и, заметив, как округляются глаза и вытягивается физиономия сидящего напротив, поспешил разъяснить: – При некоторых условиях.
– Каких таких некоторых?
– Послушай, – уже на полном серьезе озверел Вениамин, – может, хватит уже изображать мелкую суету и склероз с маразмом? Что с тобой случилось? Вроде толковый был опер.
О господи! А сам не понимает? А ведь толковый когда-то опер был. Оттого-то, Саня, что мелко дергался и пошло суетился под клиентом, как одессит посреди гешефта, потому что… Потому что ни хрена не врубался, с какой это стати обожаемое Отечество вдруг начинает проявлять гуманизм персонально к нему, Сане Котову, и о чем таком с ним, с Котовым Саней, вдруг решает договариваться.
– Ладно, – вымолвил, видимо, проникшийся томлением нежной души подследственного гражданин начальник, – вот прямо сейчас просто помолчи и послушай.
Саня приставил ладони к ушам, как правоверный во время намаза, отчего те сделались здорово похожими на ослиные. Распахнул невинно глазки и приоткрыл рот, выражая этим самым максимум внимания.
