Она мне еще точно понадобиться. Например, чтобы придавить гниду Гельдмана.
Но то, что боли я не чувствую, не означает, что ее совсем нет. Просто она превратилась в фон, белый шум, на который я перестал обращать внимание еще вчера, когда Дэн обработал порез и забинтовал. Смеялся, что вспомнил молодость и навыки оказания быстрой медицинской помощи. Я тоже вспомнил, мы даже посмеялись, вспомнили пару баек, когда думали, что нам обоим уже пиздец и на этот раз точно не выберемся.
Настоящая боль — другая.
Она не режет, только вымораживает.
Превращает кровь в венах в ледяную крошку, а сердце — в кусок антрацита.
Я провожу воскресенье, как и планировал. Утром отвожу Стаську за город, на конюшни. Она смеется, когда я подсаживаю ее на пони, и смех моей дочери, который еще вчера был единственным смыслом жизни, сегодня звучит как-то приглушенно, доносится до меня сквозь толщу вязкого, удушающего тумана. Я улыбаюсь в ответ, механически, как хорошо отлаженный андроид. Строю из себя идеального отца, пока внутри медленно и мучительно умирает что-то, чему я так и не успел подобрать правильное название.
Чувствую пиздец какую сильную вину перед дочерью, когда она, что-то понимая, вдруг просит ее снять, тянет руки и крепко-крепко обнимает за шею. Хотя такие приступы нежности с каждым днем случаются с ней все реже и реже. А сейчас… поддаюсь, прижимаю ее к себе изо всех сил, вдыхаю запах и пытаюсь расслабиться.
Но все равно ни хуя не получается, потому что рядом с образом Стаси в моей голове возникает другой.
Кристина.
Моя Барби. Которая оказалась Кристиной Тарановой.
Я закрываю глаза и вижу ее — в Калифорнии, на пляже, с волосами, растрепанными ветром. Смеется, и в ее глазах — солнце. Такая искренняя и настоящая, такая… моя. А потом картинка меняется — и вижу другую. Ту, что стоит рядом с Гельдманом, с заискивающей улыбкой на губах. Ту, что врала мне в лицо, пока я, как последний идиот, впускал ее в свою жизнь.
Какая из них настоящая? Или обе — просто маски, за которыми скрывается совсем незнакомая мне женщина?
Такой резкий диссонанс разрывает меня на части.
Я должен выкорчевать эту привязанность, чтобы начать мыслить трезво и жестко. Должен ампутировать Кристину из своей памяти, из своего сердца, пока не началась гангрена.
Я провожу эту операцию без анестезии, наживую. Вспоминаю ее смех — и тут же представляю, как она смеется с Дэном, дразня его, позволяя лапать себя.
