— Просто перелеты и смены часовых поясов плохо на меня влияют.
Он усмехается. Ему нравится видеть мой страх, мою покорность.
— Ну, рассказывай, курочка. Чем порадуешь? Вадик уже распустил перед тобой свой павлиний хвост?
Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак остатки самообладания.
— Лев Борисович, я же говорила… Авдеев очень осторожен. Он не обсуждает со мной дела. Совсем. Я… я правда пыталась.
— Пыталась? — в голосе Гельдмана звучит напряжение. — Что-то я не вижу результатов, деточка.
— Он почти все время на телефоне, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более искренне.
— Но он никогда не говорит ничего конкретного. Какие-то обрывки фраз… цифры… Я не понимаю, что из этого важно.
Смотрю на него, пытаясь изобразить на лице смесь растерянности и усердия: «Я тупая курица, я не разбираюсь, но я очень стараюсь для вас, мой дорогой крестный».
— Он несколько раз созванивался с Дёминым, — бросаю как бы невзначай. — Говорил про какую-то сделку… что-то про то, что «понижать нельзя», что «нужны другие условия».
Я не поняла, о чем речь.
Я замолкаю, наблюдая за его реакцией. Гельдман хмурится. Его пальцы нетерпеливо барабанят по подлокотнику кресла. Он недоволен. Эта информация для него — пустой звук, общие фразы, которые он, скорее всего, и так знает.
— Дёмин… — повторяет он задумчиво. — Это все, что ты смогла узнать, Крисочка? Жалкие крохи? Неделю ты терлась об Авдеева своей пиздой практически круглосуточно — и услышала только… это?
— Я правда старалась! — В моем голосе появляются нотки отчаяния.
И они, черт возьми, абсолютно настоящие. — Я пыталась подслушать, задавать наводящие вопросы… Но он сразу закрывается. Говорит, что это не женского ума дело. Что мне лучше думать о платьях, а не о его контрактах.
Я опускаю глаза, изображая обиду и унижение. Разыгрываю партию: «Видишь, какой он мудак? Не подпускает меня к кормушке. А я так хочу быть для тебя полезной!»
Гельдман молчит. Мучительно долго молчит. Я слышу, как стучит мое собственное сердце. Кажется, он мне не верит.
Сейчас скажет, что я вру. Что я просто тяну время. И тогда…
— Ладно, — наконец, произносит он. И в одном этом слове — весь спектр его эмоций: разочарование, раздражение и толика снисхождения. — Допустим, ты не врешь. Допустим, Авдеев действительно держит тебя на коротком поводке. Но время, Крисочка, уходит. Мне нужна конкретика.
Он подается вперед, его голос становится тише, злее.
— У тебя есть неделя. Не больше. Чтобы достать мне то, что нужно.
