Деньги любят движение, не могут они просто так лежать.
— Твои деньги пусть двигаются мимо меня, Лёва, — улыбаюсь ему широко, но так, что он стакан обнимает уже как родную мать. — В обход, через другую улицу, в другую сторону. У меня своя песочница, и твой инвестор в ней не играет.
— Вадик, ну не пори горячку. Чем тебе деньги мои не нравятся? — делает вид, что искренне недоумевает. — Или я тебя чем-то обидел? Так то давно было.
— Да меня от тебя, Лёва, мутит, вот в чем дело, — говорю спокойно. — Если бы ты просто делал свою грязь где-то там, не на моем поле, мне было бы похуй.
Но ты решил через подставные структуры подсунуть мне своих блох. Ты решил, что я проглочу. И вот тут ты проебался.
— Это просто бизнес, Вадик, — опять повторяет он.
— У меня есть правило, Лёва: с гнидами дела не иметь. — Я даже интонацию не меняю, потому что — нафига? — Неважно, сколько у тебя бабла и какие у тебя связи. Я с тобой работать не буду.
— Принципиальный какой стал, — с едкой усмешкой тянет Гельдман. — Прям не узнаю.
Давно руки отмыл?
Таращится на меня, видимо надеясь, что прошибет своим всратым авторитетом.
Да, у меня не все гладко в прошлом. Я это знаю. Но в отличие от Лёвы, я не застрял в том дерьме, в котором ворочался когда-то. Я вылез, почистился, сделал все сам. А он? Он просто сидит здесь как и десять, двадцать лет назад, раздает свои мутные схемы и до сих пор наивно считает себя непотопляемым.
Всё, Лёва, мир поменялся. «Вадик» вырос в «Вадима Александровича», и на хую его вертеть больше не получится.
Потому что с хуем у меня полный порядок, и я на нем могу даже вот эту суку хитросделанную повертеть, если до Гельдмана по-хорошему не дойдет.
— Ты вроде не тупой, Лёва, — говорю лениво. — Я не старые времена пришел вспоминать. Я пришел тебя предупредить. Мои отели и моих янки ты оставляешь в покое, прямо сейчас. И если еще хоть раз попробуешь зайти в мою сделку через левые фонды или мутных людей, разговаривать и предупреждать я больше не буду.
Поднимаюсь.
Нарочно небрежно смахиваю с пиджака невидимую пыль.
Краем глаза наблюдаю как Гельдмана все-таки перекосило.
— Не боишься, что я тоже начну загоняться? — огрызается он.
Я медленно, спокойно, так, чтобы он чувствовал, кто здесь задает правила, отрицательно качаю головой.
— Лёва, мне твой цирк нахуй не сдался, так что давай ладом. — Говорю это просто, без угроз, без надрыва. Как факт. — Кстати, хорошее у тебя казино. Мне нравится. Очень.
И вот теперь его улыбка становится натянутой.
