— Мой голос сорвался до шёпота, и я заплакала бы, если бы Илга вдруг не заявила:
— Смотри, твой лейтенант идёт! Явился не запылился!
Я поспешно встала с места, и начатый лапоть упал с моих колен на землю.
— Игорь! Ты нашёл меня! Я думала, ты в бою.
Его шинель была накинута на плечи, и одна рука забинтована.
Он застенчиво улыбнулся:
— Как видишь, временно выбыл из строя. Но ничего, мы отбили атаку и закрепились на позиции. А рука — ерунда, скоро заживёт, пришлось драться врукопашную.
— Врукопашную?! Говорят, рукопашная в окопах — это очень страшно.
Игорь наклонился, поднял лапоть и протянул его мне.
— Не страшнее, чем когда на тебя идут танки. Самый ужас — пережить первый бой, когда ты на передовой необстрелянный, глупый, растерявшийся. И непонятно, куда стрелять, и боишься с перепугу пропустить команды командира, а враги прут и прут. Нас тогда в живых осталось трое из всего взвода.
— Игорь! — Я смотрела на него расширенными глазами и не знала, какими словами высказать ему ту щемящую благодарность, что закипела в душе от его рассказа.
Я сунула лапти и лыко в пустое ведро:
— Пойдём попьём чаю. У нас в палатке всегда есть кипяток и заварка. И даже сахар.
Я оглянулась на Илгу. Она всё ещё стояла рядом, с любопытством поглядывая на нас.
— Если Фролкина спросит, скажи, что я земляка встретила, отлучусь на часок. А норму обязательно выполню.
* * *Наш отряд располагался неподалёку от полевого госпиталя, поэтому легкораненые бродили по всей территории лагеря, несмотря на посты охраны.
Их останавливали разве лишь для того, чтобы попросить прикурить или переброситься парой слов. Раненые частенько заглядывали к нашим девушкам или балагурили с ездовыми в ожидании отправки в свои части.
Мы с Игорем неспешно прошлись между сосен, насквозь пронизанных воздушными струями. Несколько бойцов, сидя на пнях, курили и о чём-то горячо спорили. Две медсестры вели под руки раненого с перевязанной головой. Из полуторки перегружали на подводу ящики с хлебом из армейского хлебозавода, который точно так же, как и мы, кочевал за войсками.
Запах свежего хлеба щекотал ноздри.
Игорь посмотрел на меня:
— Слышишь, соловей поёт на ноте «ля»?
Я кивнула на его забинтованную руку:
— Ты ведь скрипач, как теперь играть будешь?
Он немного помолчал, а потом спокойно сообщил, без всякой горечи:
— А никак теперь играть не буду. Я ещё летом, когда командира выносил, сломал два пальца на правой руке и вывихнул плечо.
