Одно хорошо, что после жуткой вони мыла «К» и тяжёлого духа от одежды убитых резкий запах больничной карболки показался мне лёгким и приятным ароматом.
В Лапино медсанбат разместился в стенах поселковой больницы. Гитлеровцы тоже использовали её по назначению, и теперь в палатах и коридорах стояли новенькие немецкие складные койки с удобными матрацами и мягкими подушками. В довесок к захваченному оборудованию госпиталю достались несколько раненых фашистов. Их поместили в отдельную палату, и какой-то остряк прямо на двери изобразил череп с костями и снабдил рисунок красноречивой надписью «Гитлер капут!».
— Сначала наши пациенты брезговали пользоваться фрицевскими кроватями, — словоохотливо сказала круглолицая сестричка — моя ровесница, когда я пришла справиться о здоровье лётчицы. — Но ведь мы должны устроить раненых удобнее, правда? А эти кровати очень функциональные, представляешь, я одна без труда могу её сложить и разложить! А твоя знакомая Валя, лётчица, такая молодец! Такая молодец! — Сестричка восхищённо округлила глаза.
— Представляешь, ни одной жалобы. Ей перевязку делали, так она даже не охнула. А у нас иной раз полковники и те стонут, особенно если бинты присохнут к ране.
Я посмотрела на заставленный койками коридор. Одни носилки стояли прямо на полу, около них на корточках сидела санитарка и гладила раненого по голове.
— У лётчицы серьёзные ранения?
— Да нет! Слава Богу! — воскликнула медсестра. — Можно сказать, она даже не в рубашке родилась, а в кольчуге и в каске.
Несколько ушибов, сотрясение мозга, лоб разбит, рёбра сломаны и ранение в плечо по касательной. Да она уже на выписку просится. Говорит, должна летать! — Медсестра глубоко вздохнула. — Сразу видно — москвичка!
Я улыбнулась:
— Я тоже москвичка.
— Правда? — Сестричка схватила меня за рукав. — Ну как там Москва? Что тебе пишут из дома?
— Некому мне писать. — Я опустила голову и протянула сестричке пакет с блинами. — Вот, возьми, передай лётчице.
Наша повар специально для неё напекла. Там много, на всю палату хватит.
— Да ты сама к ней сходи, — сказала сестра. — Доктор разрешает. Уже можно. Валина палата за самой последней дверью.
Когда я вытаскивала лётчицу из самолёта, я не успела рассмотреть её лицо, но узнала сразу, потому что она была единственной женщиной среди шести мужчин. В общей палате кровать Вали отгородили импровизированной ширмой из двух стульев и простыни.
