Хаджар размышлял всего несколько мгновений.
Он не хотел, чтобы это заканчивалось так.
Доковыляв до шатра (он так и не разрешил армии передислоцироваться на равнину, так что лагерь разбили на «первом ярусе» скал), Хаджар кое-как забрался в седло. Он с трудом смог поставить ногу в стремя, а оттолкнуться ему помог разве что костыль.
Оказавшись на крупе коня, генерал скривился от боли. По бинтам на правом боку расползалось кровавое пятно.
Лекарь предупреждал, что нельзя вставать с постели еще не меньше пяти суток.
Вероятно, Хаджару придется много чего о себе выслушать в ближайшее время…"
"Дернув поводья, он пришпорил коня, хотя, последнее больше походило на то, что он приобнял бока лошади ногами. Слава небесам, этого хватило, чтобы конь понял команду и сдвинулся с места.
Лунный Стебель все так же покоился за спиной генерала. Он не мог позволить, чтобы кто-то увидел его без меча. Не важно, как тяжело он был ранен, но если воин не опускает оружия, значит он готов к бою.
А Безумный Генерал всегда готов к бою.
Накинув на плечи плащ из шкуры Белой Обезьяны, Хаджар начал спуск к подножью скал. Каждый шаг коня отзывался в его теле нудящей болью. Недостаточно сильной, чтобы от слабости закружилась голова, но вполне ощутимой.
Оказавшись у подножия, Хаджар направил лошадь в сторону леса. Туда, где исчез силуэт.
Удивительно, но в последний раз он был здесь только зимой. И, несмотря на то, что снежный лес изумительно красив и чарующ, но, все же, его истинная красота раскрывается лишь поздней весной.
Буйство зеленых красок и жизни. Пение птиц, крики животных, хруст и треск качаемых ветром вековых стволов и шелест высоких крон. Все это будто бы противопоставляло себя недавней битве и тем ранам, что она оставила на сердцах выживших.
Природа словно пыталась вылечить людей. Ведь для неё, для Небес и Земли, люди, звери и деревья были равным между собой. Хаджар понял это лишь недавно и пока не знал, куда именно приведет его подобное понимание.
За прошедшее время, генерал стал не только опытным полководцем, но и следопытом-охотником. Он легко обнаружил следы ездока и, игнорируя боль, отправил коня галопом.
Они летели над ручьями и сломанными деревьями, оставленными после Нашествия. Перепрыгивали черные, безжизненные овраги, порожденные ядом Патриарха. И эта погоня, болезненная, открывающая незажившие раны, будто подводила некую черту под продолжительным периодом жизни Хаджара.
