– Дионисия, жена первого правителя Галаза, влюбилась в раба Филимона, муж узнал об этом и убил его на ее глазах, а наутро нашел Дионисию мертвой.
– Знаю, конечно, – кивнула Инна. Ей стало неуютно. Тишина природы давила на уши, а человеческие голоса, напротив, были слишком громкими.
– В общем, это скала названа в честь того парня-грека, который был мужем Дионисии и первым правителем Галаза, – пояснила еще одна девушка. – Судя по легенде, он оттуда сбросился, когда нашел женушку мертвой.
– Да это не он сам, это мать Дионисии его столкнула со скалы – мстила за мертвую дочь, – встряла первая рассказчица.
– А мне он нравился, – вдруг сказала с непонятной горечью Инна, глядя на скалу. После рассказа девушек она должна была казаться зловещей, мрачной, но Инне почему-то казалось, что это совсем не так и что со скалы открывается потрясающий вид. – Он ведь ни в чем не виноват, его жена сама ему изменяла с каким-то там рабом. Если они были супругами, она не имела права ему изменять.
Ветер неожиданным порывом встрепал ей длинные светлые волосы и тихонько прошептал что-то на ухо.
Что-то вроде: «Пора прощаться»."
"– Ну не знаю. Дионисия его не любила, а любила другого, раба, – пожала плечами рассказчица, с какой-то неприязнью глядя на скалы. – Если муж ее так любил, то мог бы и отпустить, хотя, конечно, это Древняя Греция, там такого нельзя, наверное, было делать. Но, по крайней мере, он мог бы не убивать Филимона жестко на глазах Дионисии! Это садизм уже какой-то!
– Да уж. Красивая все-таки история любви, – согласилась и вторая девушка.
– Ох, смотрите, что-то море совсем беспокойное стало…
А Инна лишь пожала плечами – ей неожиданно стало жаль того древнего правителя, основавшего столь прекрасный город. И опять у нее в сердце поселилось чувство обреченности. Она издали смотрела на Дениса, остановившегося на пару минут около парней, и понимала все яснее и яснее, что если бы он разлюбил ее и нашел бы другую, она не пережила бы этого и, может быть, обезумела бы и поступила так же – убила бы соперницу.
Ревность давно не давала девушке покоя, но о ней знал лишь только дневник, ее вечный утешитель, которому можно было рассказать все. Где он остался, в номере, в ее сумке? Жаль, что нет с собой – столько эмоций сейчас, и все они так и просятся на бумагу, в привычной стихотворной форме.
А ветер все больше и больше усиливался, как, впрочем, и темнота – давящая и ярая. Казалось, потемнело все – и небо, и вода, и даже воздух вокруг. К тому же начался и дождь.
