Кэрол тоже поднялась со стула:
– К сожалению, то, что происходит в Скарборо и окрестностях, не вселяет такой уверенности. На вашем месте, Пэтси, я бы обеспокоилась.
Пэтси презрительно посмотрела на Кэрол:
– Убийца с пустошей?
– Так его окрестила пресса. Но труп Саскии Моррис – не выдумки журналистов. Как и исчезновение четырнадцатилетней Амели Голдсби.
– Это совсем другое дело, – возразила Пэтси. – Моя дочь сбежала после ссоры со мной. Которую, кстати сказать, сама и спровоцировала. Она обиделась, хочет отомстить мне и поэтому не появляется дома.
– Но факт остается фактом: Мэнди одна. Она беззащитна. И где-то рыщет извращенец, который может причинить ей вред. Мы должны сделать все, чтобы вернуть ее домой как можно скорее.
Тут вмешался Марлон. Только что смотрел в стол и вдруг поднял глаза на Ирен:
– Найдите ее, пожалуйста. Я очень волнуюсь. Ее рука действительно выглядела ужасно.
Он не осмелился оглянуться на Пэтси, взгляд которой был полон ненависти и презрения.
– Кто ваш семейный врач? – спросила Ирен.
– Может, Мэнди обратилась к нему?
Ирен сама понимала, что вряд ли. При такой травме врач наверняка позвонил бы в департамент по делам молодежи.
– Я дам вам телефон, – сердито пообещала Пэтси.
– Хорошо, мы идем в полицию.
Куда угодно, лишь бы прочь из этой кухни, от этих людей.
Иногда Кэрол ненавидела свою работу.
* * *Не то чтобы я признаю за собой вину, но Саския умерла тяжелой смертью. Все было испробовано, ей не раз давалась возможность примириться со мной, но она меня отвергала.
С каждой неделей, с каждым месяцем становилось только хуже. Поначалу мне казалось, что это нормально: она тоскует по родителям, плачет, не хочет принимать то, что я ей предлагаю. Но когда-то это должно было измениться. Она знала, что не вернется домой, ей было ясно об этом сказано. Этот вопрос она задавала мне с первого дня, каждый раз, когда мы виделись.
Когда я смогу вернуться домой? Когда я смогу вернуться домой? Когда я смогу вернуться домой?
Мне становилось все труднее контролировать себя, не называть ее неблагодарной сучкой.
Мне хотелось, чтобы она меня полюбила; нужно было держать себя в руках, юлить, демонстрировать дружелюбие.
«Посмотрим», – был мой ответ. Или: «Если будешь себя хорошо вести, может, когда-нибудь мы навестим твою мать».
Но в какой-то момент, спустя восемь или десять недель, мне это надоело, и ей было сказано прямо: «Теперь твой дом здесь, у меня. Ты никогда больше не увидишь свою прежнюю семью, привыкай ко мне».
