Самым страшным было то, как тонка и невыносимо непрочна нить, называемая жизнью. Мы можем сидеть в кресле, курить, прикидывать проценты по вкладам, мы можем быть сколь угодно уверены в себе, можем считать, что контролируем ситуацию, но это не так. Я смотрел на бледную, измотанную Ирину и не представлял, что можно сделать. От мыслей о том, что может случиться, мне становилось так плохо, что я практически терял сознание. Страшные картины Ирины, лежащей на асфальте, теперь казались расплывчатыми и нереальными. А ее большие зеленые глаза, в которых читалась паника, смотрели прямо на меня, и хотелось кричать от ужаса.
— Как вы могли дотянуть? — кричал на меня доктор — молодой, но уже лысеющий парень в синей форме. Он-то сразу понял, что происходит.
— Мы… мы ждали акушера.
— Да что вам всем дались эти домашние роды? — возмущался доктор, пока бригада деловито бродила по моей квартире, раскладывая какие-то инструменты, набирая воду в чайник, звоня куда-то в диспетчерскую, чтобы пояснить, что тут, на проспекте Мира, они останутся надолго.
Пока женщина не родит.
— Это я виноват. Я должен был настоять. Она совсем еще молодая, к тому же вегетарианка, — причитал я, вытирая пот со лба. Ирина была, что называется, «в ауте». Финишная прямая, раскрытие шейки — семь сантиметров.
— Вегетарианка. Ну да, тогда понятно, — доктор усмехнулся и похлопал меня по плечу. — Все будет хорошо.
— Обещаете? — я упал на кресло и закрыл глаза ладонями. Какое же это облегчение, когда рядом есть кто-то лысеющий и в синей форме, и он точно знает, что делает, и у него диплом, он учился десять лет, и теперь он за все отвечает.
Я же могу только держать Иру за руку и говорить ей, что она молодец. И в глубоком изумлении осознать, как прост и невообразимо сложен путь прихода человеческого существа в этот мир. В муках рождаемся — это во всех смыслах так и есть. И тонкая грань между бытием и небытием оказывается иногда удивительно прочна, непреодолима. Но потом.
Случается обыкновенное чудо, и начинается новая жизнь. Лилия родилась и закричала, возвестив о своем появлении на этот свет.
И стоило мне увидеть ее лицо, сморщенное и инопланетное, как я понял — ничто уже не будет так, как раньше. Мне стало страшно и весело, так, как бывает, когда летишь в вагонетке по высоченной американской горке.
— Я тебя люблю! — прошептал я Ирине на ухо, но не знаю, услышала ли она. Она лежала спокойная и усталая и дремала. Может быть, и не услышала, но я подумал — это не беда. Потом ей скажу еще раз.
