Престарелый профессор Николай Семенович, милый, но практически глухой старик, спросил у другого великосветского тусовщика, литературного критика Сергея Петровича:
– Сережа, о чем он говорит?
Сергей Петрович, тоже крайне приятный во всех отношениях мужчина, большой знаток поэзии Серебряного века, тонкий ценитель вин и сигар, к сожалению, очень плохо видит, поэтому он отреагировал соответственно.
– Где?
– Вон, у рояля.
– Кто?
– Мальчик-блондин, размахивает руками. Может, он стихи читает?
Сергей Петрович вытащил из кармана замшевую тряпочку, аккуратно протер бифокальные очки со стеклами толщиной около десяти сантиметров[4], снова водрузил их на нос и задумчиво произнес.
– Не вижу! Впрочем, он поет довольно фальшиво.
– А я не слышу, – вздохнул Николай Семенович, – зато различаю фигуру, милый юноша.
– Тебе легче, – констатировал Сергей Петрович, – внешне мальчик ничего, наверное, а вот звуки он издает чудовищные, и вообще, на концертах лучше быть глухим и слепым одновременно.
– Может, коньяку тяпнем? – предложил Николай Семенович.
– Легче будет воспринимать искусство.
– Куда идти? – мигом отозвался Сергей Петрович. – Я не вижу.
– Налево.
– А?
– Сюда!
– Куда?
– Что?
Я быстро повернулся к столу, схватил пузатые фужеры, плеснул в них коньяку и подал «мальчикам».
– Прошу вас.
– Спасибо, Ванечка, – улыбнулся Николай Семенович.
– Это кто? – заинтересовался Сергей Петрович.
– Ваня Подушкин.
– Господь с тобой, Коля, он же умер.
– Скончался Павел, его отец, – терпеливо начал объяснять профессор, – а Ваня совсем еще молодой.
Скажи, Ванечка, тебе шестьдесят есть?
– Нет, – громко ответил я, – и не скоро будет.
– Кого не будет?
– Подушкина, – бойко отозвался критик.
Я осторожно попятился к двери. Пока дамы уставились на смазливого красавчика, издающего странные звуки, а мужчины пытаются адекватно оценить происходящее, я могу пойти покурить.
Но не успел я сделать и пары шагов, как по ушам ударил крик.
– А-а-а-а… Она в розовом!
Все повернулись влево, я машинально поступил так же.
Возле арки, ведущей в столовую, стояла Мэри.
– В розовом, – кричала Кока, – видите, да? Все видите, да? В розовом!
Певец растерянно замолчал, музыка стихла.
– Коконька, – вскочила Зюка, – тебе плохо?
– Это кто? – визжала Кока, тыча в маменьку пальцем, скрюченным под тяжестью бриллианта размером с хороший апельсин. – Кто?
– Только не волнуйся, – засуетилась Зюка, – ты видишь Николетту. Если забыла, кто она такая, напомню: Нико – наша старая подружка.
