Прощал ей то, что у нормальных людей принято называть «ошибками», «изменой» и… И только подлости в Таньке Мальцевой не было. Злость была, задиристость, ехидство, наглость. Слишком огромное любопытство, иными трактуемое как «жажда жизни». Мужик любил Таньку Мальцеву безусловно. Научил не спешить — насколько Таньку вообще можно было научить терпению… Настоящий мужик, не то что Панин, у которого, несмотря на все фигуры-фактуры, кишка оказалась тонка выждать Таньку Мальцеву. Выждать, вытерпеть, выстрадать… Но мужик разбился ночью на трассе, и Танька Мальцева замуж больше не вышла.
Потому что второго такого, способного выдержать все её «закидоны», больше, видимо, не было… Был! Семён Панин. Он научился, он повзрослел. Но Мальцева его не захотела."
"К тому же, когда они снова встретились — в интернатуре, — Варя Панина была беременна во второй раз. Она получила тихую, милую, скромную, симпатичную терапию, шесть лет отсиживалась в декрете, а затем забеременела в третий раз.
Так что у Семёна Ильича Панина было трое детей и прекрасная жена-мать-хозяйка Варвара Степановна.
Когда случилась интернатура — Панин и Мальцева тут же, в первый же день, заперлись в той самой раздевалке интернов с хлипкой дверью, на какой-то очередной коробке «на постоять»…
— Господи, как же я тебя люблю! Боже, как же я люблю тебя! — стонал Панин, тогда ещё далеко не всегда Семён Ильич. Фигуристый, красивый Панин. Мощный, весёлый, с густыми жёсткими волосами… — Я жить без тебя не могу!
Танька молчала.
Ей всё это нравилось. Ей нравился Панин, хлипкая дверь в раздевалку интернов и даже эта коробка «на постоять». Для неё это было очередным любопытным приключением. Но тогда ещё был жив муж. И он, муж, был частью Мальцевой. Частью Мальцевой, а не частью жизни Мальцевой. Что такое «часть жизни»? Что-то вроде коробки «на постоять»… Своего мужа Мальцева любила, как любят только часть себя.
Никогда и ни к кому так не ревновал Панин Таньку, как к её мужу. Особенно после того, как тот погиб. Он до сих пор — сколько лет уж! — безумно ревновал Таньку к покойному мужу. Ничему Панин так и не научился! Ну не мог он привыкнуть к огромному его портрету на стене Танькиной спальни. К его фотографиям в рамочках на кухне. К нему, каждый раз неожиданно-пристально смотревшему на Панина со стены, когда включался свет в коридоре.
