И вот надо же какая планида, а? Один плод мумифицировался. Так что операция у нас трепетная во всех смыслах. Двойня, ещё и заклиненная ко всему прочему. Я бы её, разумеется, с таким анамнезом, в таком возрасте, да после ЭКО, с мумифицированным, да ещё и с заклиненной двойней, не пускал бы в роды, естественно. Уговаривал ещё недельку подождать. Но тут её саму заклинило. У неё там мальчик и девочка. Хочет назвать Валентином и Валентиной…
— Идиотка.
— Желание идиотки — закон. Кровь заказали? Плазму?
— Сёма, всё заказано.
— Антибиотики она купила. В общем, допивай, пошли. Кто там наркотизатор?
— Сёма, это ты не меня спрашиваешь, да? Это ты сам себе напоминаешь, что днём на плановых у нас работает тот же, кто и всегда работает днём на плановых, — Аркадий Петрович Святогорский."
"— Да? Почём я знаю, может, ты тут революцию кадровую в моё отсутствие устроила, пользуясь служебным положением! И сместила Аркашу с должности заведующего отделением анестезиологии и ПИТ.
Давно пора… С такой фамилией мог бы не быть таким рвачом.
— Сёма, Аркаша не рвач. Он — врач! И преотличный! И ты это знаешь.
— Знаю, знаю… Идём.
В лифте ехали молча. Семён Ильич любил ездить в грузовом лифте. Ещё с интернатуры. Казалось, это добавляло ему значимости. Тогда. Сейчас осталось привычкой. А при грузовом лифте положена санитарка. Зачем она там? Совершенно непонятно. Вообще-то она санитарка приёмного. Ещё и приёмного. Хотя в приёмном — своя санитарка. А эта — по совместительству.
В общем, в том штатном расписании давным-давно черти ноги поломали и хвосты поотрывали вместе с копытами.
— Доброе утро! — хмуро буркнул в пространство предбанника операционной Семён Ильич. Это он любил — хмуро буркать. Все сразу затихали, и атмосфера становилась чуть более торжественной, чем положено. Настолько торжественной, что, пожалуй, даже мрачной. Ещё и поэтому Святогорского нельзя было никуда «смещать». Потому что он один мог шутить в присутствии начмеда.
Это немного разряжало обстановку. А кому нужны шутки анестезиолога? Пациентке в первую очередь. Женщина лежит на столе, как на сцене, обнажённая, всего боится… А тут ещё весь «партер» так торжественен, как будто гимн исполняют.
— Что-то вы, господин паж, много себе позволяете! — вдруг взвился начмед, зайдя в операционную с воздетыми намытыми руками.
Интерн уже обложил операционное поле. Не сам, разумеется, а с операционной сестрой.
