И я тебе о нем говорил. О чем, интересно, ты постоянно думаешь? – резкий разворот на пятках, как солдат британской армии, и пространство любимой комнаты сужается до крошечных размеров.
– И-извини.
Цепенею от его взгляда. Он морозит жгучую кровь, что та застывает в венах вмиг.
– У тебя есть двадцать минут.
И снова отворачивается к окну.
Пока привожу дыхание в норму, думаю над тем, чтобы отмахнуться от его просьбы. Я вообще просила взять паузу, а Брандт и не прислушался ко мне. К тому же я не обязана идти, если не хочу.
А я не хочу.
Но что-то заставляет меня уйти в спальню, отступая спиной назад, и начать собираться к этому мероприятию.
Взвыв и простонав от бессилия про себя, открываю шкаф, битком набитый всякими платьями и брючными костюмами, и ищу подходящий наряд.
У моего как бы будущего мужа не очень хорошо с чувством юмора. Помню, мама еще давно говорила, что это важное качество для мужчины. Наравне со способностью зарабатывать деньги.
Ведь с мужчиной, который не умеет шутить, со временем просто будет скучно, а за деньги чувство юмора, к сожалению, не купишь.
Поэтому откидываю в сторону желание объявить протест, выбрав шелковую пижаму в качестве выходного наряда, и снимаю с вешалки обычное приталенное платье цвета пыльной розы.
С волосами приходится повозиться, так как они были мокрыми. На лицо наношу минимум макияжа.
К Оскару выхожу спустя полчаса, нарушив его приказ уложиться в двадцать минут.
Брандт оглядывает меня сверху вниз, и ни один мускул на его лице не двигается.
Даже крохотная ресница не встрепенулась, а грудная клетка как поднималась размеренно, так и поднимается.
– Что-то не так? – спрашиваю, как только он зафиксировал взгляд на моих глазах.
– Ты мне скажи, – обтекаемо отвечает, я лишь крепче сжимаю маленький клатч в своих руках.
Глаза слипаются от усталости, а сама будто уже брожу во сне.
Вот бы проснуться и отмотать сразу года четыре назад.
Оскар подходит ко мне близко, звук его ботинок слышен даже через ворс ковра.
От него пахнет по-другому, и я невольно отступаю.
Как от окружающей меня опасности.
– Ты ничего не хочешь мне сказать, Оля? – чуть наклонившись, спрашивает.
В блеклых глазах много ярко-синих прожилок, что радужка похожа на лед. Если я открою рот и выдохну, увижу густое облако пара.
– Нет.
Брандт высовывает кончик языка и проходится по контуру своих губ, делая их влажными. Не дышу, пока он не прекращает и не отходит в коридор.
В машине едем молча.
