А поначалу куксился, хмурил бровки, надувал щёчки, пускал пузыри.
И это тоже было до болезненного жутко наблюдать за такой большой разницей между детьми.
И да, я чувствовал себя вором, незаслуженно пытающимся приобщиться к чужому счастью.
Мне кажется, Зоя тоже это чувствовала, поэтому молчала. Она молчала когда я оставался с ночёвкой, она молчала когда я приезжал без звонка, она молчала, когда я забирал Макара, чтобы она поспала.
Я хотел, чтобы все было по-другому, но если бы все было по-другому, я бы не был таким, какой я сейчас смиренный, принявший свою судьбу, заплативший за свои ошибки, внимательный к младшему ребёнку, участливый со старшим и заботливый с женой, и мне казалось, что цена слишком велика, но если бы она была для меня меньше, возможно, я бы ничего не понял, ничего и никогда.
Осенью я столкнулся в коридоре с Владимиром. Он тащил здоровенную тумбу в сторону грузового лифта. Я поставив покупки на полку, скинул с плеч куртку и с другой стороны перехватил тумбу.
— О, спасибо! — выдохнул Владимир, а я промолчал. И когда мы оказались в лифте то повисла неловкая тишина.
Я поступил с ним незаслуженно по-свински. Поэтому под прицелом недоверчивого взгляда честно признался:
— Это тебе спасибо, что не прошел мимо, когда моей жене было плохо. И прости, что я тебя не понял и унизил. Не должен был. Сразу надо было по-человечески поблагодарить.
Я не знал что еще сказать, но сказал это предельно честно.
Протянул руку.
Владимир недоверчиво вскинул брови и помедлив пару мгновений все же ударил по моей ладони своей.
— Да всякое бывает. Зато у тебя вон мелкий какой здоровый родился, — сказал он усмехнувшись, а я напрягся, но сосед объяснил: — Он когда после прогулки в подъезде кричит сразу видно сильные легкие.
Я расслабился и улыбнулся.
А Владимир переезжал в Москву, потому что ему предложили хорошую должность в одной из частных клиник.
Полгодика…
Полгодика нашему малышу.
И он хватал меня за щетину, больно-больно тянул на себя, а ещё все волосы на груди повыдёргивал. Зоя вздыхала, глядя на это, забирала у меня с рук Макара и тихо замечала:
— Одень футболку.
А я был в том состоянии какого-то безумного упоения, что мне было плевать. Я так хотел быть рядом, что мне было абсолютно безразлично, что происходило.
