Не двигаюсь, так как конечности, казалось, сковывает кандалами."
"– Да, все дети там. Только Тим здесь.
Не знаю, сколько проходит времени, по ощущениям целый час, но вскоре раздается скрип. Кто-то спускается вниз по лестнице. Я уже месяц твержу Антону, что нужно вызвать мастера, чтобы починил ступеньки, так как этот скрип пугает дочку по ночам, но он всё отмахивается, а сейчас я этому даже рада. Уже знаю, кого сейчас увижу.
Все молча смотрят на приближение Антона и Фаины.
Я смотрю на запыхавшегося взбудораженного мужа и на невестку, у которой неправильно застегнуты пуговицы на блузке.
Если бы не видео, я бы не обратила на эти детали внимания, а сейчас цепляюсь взглядом за каждый штрих и едва не впадаю в истерику. Единственное, что меня сдерживает – гости.
Антон подходит ко мне и целует меня в губы, а меня будто током ударяет.
Ведь этими губами он буквально пять минут назад целовал чужое тело. Тело жены его погибшего брата.
– Почему такая тишина, народ? Сегодня ведь праздник. Тим, включи музыку! – обращается Антон к сыну, светясь от прекрасного настроения, но никто в зале не двигается и ничего не говорит.
Я дергаюсь и делаю шаг назад, отстраняясь от мужа. От него пахнет духами Фаины, от которых у меня кружится голова.
Антон хмурится и начинает смотреть по сторонам, осознавая, что такая гробовая тишина неспроста. Он открывает рот, явно собираясь спросить, в чем дело, но в этот момент звучит клацанье кнопок клавиатуры, а на экран выводится видео и звучит неприятно высокий голос Фаины.
– Да-да, Антон! Мне так хорошо!
Глава 2
Сын ставит запись повторно специально. Вижу это по его поджатым губам и упрямому выражению лица.
Возникает вдруг мысль, а не знал ли он это еще в первый раз, когда якобы случайно включил запись впервые?
В этот раз я мучаю себя специально, вглядываясь в удовлетворенное лицо Антона, которое до боли мне знакомо. Если раньше это вызывало во мне гордость и довольство, то сейчас – лишь муку и страдания.
– Выключи! – рычит Антон на Тимофея, а я умоляюще смотрю на сына, видя, что подчиняться приказам отца он не собирается.
Благо, что мой взгляд, полный растерянности, на него действует, и вскоре в зале снова воцаряется мертвая тишина.
Первым делом я почему-то замечаю, как меняется выражение лица Фаины.
Она бледнеет, открывает рот и хватает им воздух, отчего раздается сипение. Ее рука взмывает вверх, и она кладет ее на тонкую лебединую шею – предмет зависти всех женщин.
