Ей смертной казни избежать не удалось — Родогаст расторг с ней брак, ее лишили титула и повесили.
Смертный приговор был приведен в исполнение.
В той же самой газете была небольшая заметка о том, что виконт Кастро проиграл в карты не только все свое состояние, но и титул. Это был конец для некогда славной фамилии.
Планомерно, четко и хитро королева демонов истребила всех, кто некогда причинил ей боль.
Словно фигуры с шахматной доски смахнула.
Бьянка, вернее, Дарина, отомстила красиво и с поистине королевским размахом.
Когда я думал о ней — а думал я о ней очень, очень много — то кулаки сжимались сами собой.
Что я чувствовал?
Предательство. Страсть. Восхищение. Бешенство. Ревность. Ненависть. Желание. Помешательство. Одержимость.
Все эти чувства, помноженные сами на себя в десять раз!
Одержимость бывшей женой, которая бросила меня за решетку, лишив всего, что было мне дорого — и в первую очередь самой себя! — сводила меня с ума.
Я метался по камере, как дикий зверь, желая только одного — ее, ее, ЕЕ!
Пытался спасаться непомерными физическими нагрузками — это почти не спасало.
Кажется, даже когда я находился на свободе, то не был в такой идеальной физической форме, как сейчас!
Удивительно, но чуть больше помогали нагрузки умственные. Огромная стопка толстых трактатов в углу на тумбочке, все росла. «Арканум Кристальных Нитей» и «Артес Мантий» я и вовсе читал в оригинале, чего нормальные люди обычно не делали.
Если, конечно, не хотели спятить.
— Лианс Рэтборн, почта, — чавкая жвачкой, объявил охранник и сунул через прутья решетки большой конверт.
Вначале он швырял их на пол, но я быстро отучил его от этой привычки.
Судя по толщине и плотности, там был женский глянцевый журнал «Ореол очарования» — страшная гадость, которую я бы в жизни в здравом уме не открыл.
Но раз Освальд его прислал, значит, там было написано о ней.
О ней последние два года много писали.
Дарина Бейлис стала настоящей леди высшего света, героиней всех светских хроник и королевой балов.
Каждый ее выход обсуждался, ее наряды копировали, ей стали подражать.
Журналисты просто ее обожали, не находя в ней никакого изъяна.
И это была чистейшая правда.
Сидя в темной, пыльной, душной камере, я жадно разглядывал Дарину на снимках в газетах — блестящую, улыбающуюся, раскованную, такую свободную и чувствовал, как будто у меня выдирают сердце.
От ощущения своей беспомощности, которого у меня никогда не было и которое было унизительно.
От невозможности что-либо изменить.
