– Может, он в плену?
Грим сын Хельги с трехлетнего возраста жил в Хольмгарде; сыновья Альмунда видели, как он растет, Свен, более близкий к нему по возрасту, в детстве вместе с ним играл и обучался биться на деревянных мечах. Перед отъездом из дома они пировали на его свадьбе с Ульвхильд, которую тоже знали всю жизнь. Им было труднее всех смириться с мыслью о его смерти – и с той, что им придется рассказать о ней Олаву и его дочери. В начале похода они отчасти ревновали Грима к киевским русам Фредульва, которых Хельги киевский назначил своему сыну в ближнюю дружину, потом привыкли.
И вот Фредульв и прочие оправдали доверие – они погибли вместе с вождем, и сыновья Альмунда не могли отделаться от мысли: мы должны были быть на их месте. Или хотя бы рядом с ними.
– Если он в плену… – Амунд уже обдумал такую возможность, – то мы узнаем об этом не очень скоро. Но узнаем – когда хакан-бек пришлет к Хельги с предложением о выкупе.
– Но мы… – в досаде начал Годо.
– А мы ничего не можем сделать! – перебил его Амунд.
– Если он жив, то его увезли в Итиль. А это целый переход по суше. Как мы поступим – бросим на берегу лодьи, раненых, добычу и пойдем пешком через степь? Чтобы нас порубили по дороге? Мы лишились пятисот человек за те два дня, а потом еще двухсот с лишним за эту ночь, причем самых лучших! Пытаться идти на Итиль – все равно что пронзить себя собственным копьем!
– И к тому же напрасно – если Грима нет в живых, – поддержал его Унерад, киевский боярин из полян.
– Мы бросим его… или его тело и уйдем восвояси? – Годо вонзил в Амунда негодующий взгляд.
– Хочешь – оставайся, – отрезал тот. – Я тебе приказывать не могу, воля твоя. Но я…
– Что – ты?
– Я ухожу дальше и увожу моих людей. Кто со мной? – Амунд оглядел собрание.
Воеводы отводили глаза. Было тихо, только Свен вполголоса переводил свеям речь Амунда.
– В былые времена считалось честью пасть на том же поле, что и твой вождь! – сказал Ормар, поняв, о чем речь.
– Грим был мне не вождь, – на языке волынских русов ответил ему Амунд; этот язык отличался от северного сильнее, чем язык хольмгардских и киевских русов, но понять друг друга они еще могли.
– Родом я равен ему, годами я старше, и я уже владею столом моих отца и деда, что правили в Плеснеске. Я уступил ему звание вождя похода, раз уж боги… – он на миг запнулся, – и Хельги киевский так захотели. Но я не обязан умирать с ним заодно. Кто считает, что он обязан, – поступайте как знаете.
