Ее растили с мыслью о подобных обязанностях, она много раз видела принесение жертв и ждала дня, когда сама сможет принять в этом участие, не со страхом, а с нетерпением. Но сейчас у Брюнхильд дрожали руки от волнения. Почему Амунд выбрал именно эту чашу – и сделал так, что именно она получила возможность заглянуть в нее и увидеть рисунок на дне? Случайно? Брюнхильд захотелось рассмеяться. Случайность – не здесь и не сейчас. Не у этого человека, сумевшего вернуться живым и с добычей, когда тысячи людей пали в незнаемой степи…
Она прикусила губу, разрываемая горем и тревогой, гордостью и воодушевлением.
Ее семья понесла потерю, она знала все причины не доверять Амунду, и все же мысль о нем будто дарила ей крылья. Словно ее саму орел несет в небеса, бережно и надежно сжимая в крепких когтях… Будь ты хоть богиней, живущей в золотом саду Асгарда, но, если могучий чужак зовет тебя на свой суровый север, устоять так трудно…
Амунд повернулся к ней и расправил плечи. Она опустила в чашу с жертвенной кровью несколько можжевеловых веточек, вынула и сбросила капли прямо ему на лицо.
Он опустил веки, будто выражая покорность божественной воле.
– Да будешь ты благословлен, Амунд сын Вальстена, силой богов небесных, Перуна, Сварога, Дажьбога, Стрибога и Макоши! – громко и торжественно воскликнула Брюнхильд, задыхаясь от распирающей грудь силы. – Да будешь ты благословлен силой Одина – Отца Ратей и всех асов!
Он избрал ее своей валькирией, чтобы она донесла до него благословение богов; брызги жертвенной крови связали их друг с другом и с богами.
В эти мгновения Брюнхильд ощущала такое упоение своей священной властью, что едва чуяла землю под ногами. В прохладный осенний день ей стало жарко. Пожелай она – и этот великан встанет перед нею на колени. Она окропила кровью жертвенник, дуб, всю дружину волынцев; на ее руках, на рукавах и подоле платья остались красные пятна, и она видела в них божественную печать, знак ее связи с Амундом.
Пока старшие оружники разделывали бычка, они вдвоем стояли поодаль от прочих, под сенью дубовых ветвей.
– Ты больше не считаешь меня ядовитой змеей? – совсем тихо спросила Брюнхильд, не взглянув на него, но зная, что он услышит и поймет.
– Я в те дни ошибался, – ответил Амунд, и она покосилась на него, изумленная такой прямотой. – Я думал, твоя ловкость и хитрость твоего отца отняли у меня победу, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд ее широко раскрытых глаз. – Но оказалось, что вы обхитрили сами себя, а мне даровали благо.
