Цепляясь за остатки надежды, княгиня твердила себе, что Грим и русы-кияне могли где-то задержаться и явятся позже, но сама едва ли в это верила – молчаливые слезы то и дело начинали струиться по ее лицу и падали на посуду и припасы. Никто не скажет, что рыба или окорок недосолены, невольно думала Брюнхильд, хотя с мачехой они жили довольно дружно и она заранее страшилась того горя, которое Бранеславе, скорее всего, уже нынче вечером предстоит встретить лицом к лицу.
К вечеру и Хельги с женой, и дети его так истомились этим ожиданием, вытягивающим жилы из души, что едва чуяли под собой ноги.
Вот отроки прибежали с вестью, что Амунд с дружиной идет на Княжью гору; вот затрубили рога во дворе, давая знать: он уже здесь. Сама судьба этими звуками давала знать о своем приближении, о несомых ею неотвратимых переменах. Хотят они того или нет, сейчас они узнают новости, которые неизбежно переменят многое. Но что именно и как переменят? Сам Хельги был бледен; и он тоже, при всей его выдержке, осунулся за эти дни, и даже седина в бороде на щеках и на висках среди светлых волос сильнее стала бросаться в глаза.
Рога запели прямо перед открытой дверью во двор. Киевские старейшины и старшие в дружине уже стояли перед длинным столом справа от престола, такой же стол напротив ждал гостей. На стенах были выше развешаны сплошной чередой разноцветные круглые щиты, под ними – греческие мантионы, будто крылья исполинских волшебных птиц.
На столах, покрытых белыми льняными скатертями с шелковой цветной каймой, теснились блюда с разными заедками – поливные, разрисованные зверями и птицами, серебряные с чеканкой, все из греческих даров и добычи. На верхних концах стола, для почетных гостей, были приготовлены серебряные чаши, а на княжеском – золоченые с самоцветами, из коих, казалось, сами боги пьют солнечный мед. Все пестрело и сияло, но, хотя обычно душа Брюнхильд веселилась при виде этой роскоши, сейчас сердце ее катилось в пропасть.
Вошел Рандольв, за ним знаменосец с чужим стягом, потом двое телохранителей – здоровенных, как медведи. Одного Брюнхильд узнала в лицо – видела три лета назад… И в это время дверной проем заслонило нечто настолько огромное, что протиснулось с трудом. Всякому надо наклониться, входя в дом, но Амунду плеснецкому пришлось согнуться вперегиб.
