Прежде, при царе Шилке, сыне Текина, и при отце его наши деды жили вольно, но при Алмас-кане Великое Небо не одарило нас милостью, и наш кан принужден стал платить дань хазарам…
Свен при этих словах глянул на Годо и выразительно двинул бровями: выходило, что булгары и впрямь не друзья хазарам, и это обнадеживало. Мамалай заметил этот взгляд, а еще то, с каким вниманием его слушали русы; кое-кто шептал на ухо соседу, который напряженно хмурил брови: видно, это были те русы, что слишком плохо понимали славянский язык.
– Теперь хазары гнетут наш народ данью и унижениями, – воодушевленно продолжал Мамалай. Он и сам понимал, что вражда русов с хазарами так же несет надежду булгарам, как русам – вражда булгар с хазарами. Имея общего врага, они должны быть склонны скорее к соглашению, чем к вражде. – Сын Алмаса, Текин, живет в заложниках у царя Аарона, а дочь Алмаса, прекрасную Айслу, потребовал тот в наложницы себе и взял военной силой! Она была совсем еще юна, чуть ли не ребенок…
– Опа! – Годо, в свою очередь, глянул на брата: ты слышал?
Очень глуп будет этот Алмас сын Шилки, если вздумает искать вражды с врагами своих врагов!
– Печаль-песню поют наши девы и жены, – продолжал Мамалай и даже было запел, но сообразил, что его не понимают, и стал переводить нараспев: – Девы страны булгар росли, кушали сладкие орехи, стали добычей врага, попали на рынок рабов.
Просо в стране булгар, говорят, родится без посева, девы страны булгар, говорят, попали в плен. По воде плывет лодка в Итиль, горе будет твоей пищей, как будешь ты в Итиле…
Свен переменился в лице.
Слова бойкого старика навели его на мысль о Витиславе – очень юной деве знатного рода, которую он сам взял в жены силой… Но он ведь не причинил ей зла, утешал себя Свен, она живет счастливо с Радонегой и Альмундом, не хуже, чем могла бы жить в родном доме… Он хотел в это верить. Навалилась тоска: он вдруг заскучал по Вито, по наивному, светлому взгляду ее глаз, смотревших на него снизу вверх, и вся она в воспоминаниях казалась красивым ребенком, хрупким белым цветочком… Это была не та тоска, которая влечет мужчину к женщине, а как будто ожесточенная, очерствевшая душа его искала в самой себе источник чистоты, мира и добра… Дойдет ли он до нее когда-нибудь?
– Наши же старые люди иначе рассказывают об истоке нашего народа! – вещал Мамалай.
"
"Взбодренный всеобщим вниманием, он даже осмелился сесть на земле поудобнее, но в строгой позе, подложив скрещенные ноги под себя.
