И это был не простой пир, а поминальный: когда Мамалая привели, русы уже складывали костры на двух лодьях, куда были уложены тела убитых ночью. Почетное место занимало тело мужа зрелых лет, в полном вооружении и дорогущем гурганском кафтане. Вокруг него уложили лошадь, свинью, пса, петуха – принесли из захваченного селения. И девку – значит, не один Мамалай уцелел при разгроме. Он лишь молился, чтобы понадобился русам не как погребальная жертва для их вожака. Зачем ему на том свете старик? Заодно стало ясно, почему разгром был таким жестоким – русы мстили за гибель своего бия.
Но обошлось: две лодьи уже плыли вниз по Юлу, на них пылал огонь, бросая искры к самым ногам Великого Тэнгри, а Мамалай был все еще жив. Его даже покормили – дали лепешку, видно, из захваченных в селении, вчера он ел точно такие же. Жуть пробирала от мысли, что женщина, чьи руки лепешку пекли нынешним утром, наверняка уже мертва, но Мамалай ничего не ел, кажется, больше суток – вчера от тревоги кусок не лез в горло. Он охотно сжевал лепешку, и речная вода, которой запивал, казалась слаще меду.
Он выжил, чудом перепрыгнул пропасть, куда рухнули разом сотни людей! И будет жить дальше! Сама эта мысль дарила блаженство, и воздух, насыщенный дымом с запахом горелой плоти с погребальных судов, освежал и бодрил. Хотелось вдыхать полной грудью, чувствуя, как ощущение жизни растекается по всем жилкам, как в молодости. А ведь мог бы сейчас валяться на земле как куль, и наглые жирные мухи заходили бы в его распоротое брюхо, будто к себе в ёрту…
Лепешку дали те двое, что нашли его в загоне.
Другие русы над ними смеялись: дескать, хоть бы по девке приволокли, а то какой-то старик! Мамалай оказался единственным пленником, приведенным в русский стан: осторожно озираясь, он не видел нигде ни отроков, ни женщин. Похоже, полон им не требовался. Смутно помня, что его спрашивали о торговых путях, Мамалай надеялся, что его накопленные за много лет знания окажутся русам полезны, а ему спасут жизнь. Но даже если он и не пригодится этим людям, едва ли они зарубят его теперь, когда кровавая пелена уже не застит им глаза, рассуждал про себя Мамалай, стараясь быть тихим и незаметным.
Может быть… наверное…
Горящие лодьи уже скрылись в темноте широкой реки – видно, затонули. Даже сейчас Мамалай с любопытством наблюдал столь непривычный погребальный обряд. Надо думать, русы боятся, что буртасы надругаются над погребением их вождя, если оно будет сделано на суше, вот и прячут его на речном дне.
