Я чувствую его дыхание на своей щеке. Очень горячее. Наверное, у него все же температура.
Все внутри меня как будто приходит в движение. Какими-то волнами расходится и воронками скручивается. Да, я влюбилась. Шах и мат, Женя Гольцман. Очнись и заставляй свою королеву биться.
А Яр вдруг резко подается назад и перекатывается на свою половину. Снова обнимает меня и зарывается носом мне в волосы. Шумно вдыхает, от чего полчища мурашек несутся по моей коже.
Скованная его руками, все же уточняю:
– Ты собираешься спать здесь?
Не знаю, что ответил бы мне Ярик, потому что на кровать вдруг вспрыгивает Рекс.
Он подкрался бесшумно, как это умеют кошки, а приземлился тяжело и ощутимо, потому что конкретно этот экземпляр весит немало.
Шмелев подскакивает на кровати и кричит:
– Блин, что это?!
В его голосе такая натуральная паника, что меня в буквальном смысле скручивает приступ хохота. Хватаюсь за живот и сотрясаюсь от искреннего сумасшедшего смеха.
– Это кот, – умудряюсь выдавить между волнами веселья, хотя мне едва хватает воздуха.
– Дьявольское животное, – бормочет Яр, ловит Рекса и устраивает рядом с собой.
Тот отзывается утробным мурчанием. Рыжий предатель. Ему, видимо, совсем безразлично, от кого принимать ласку.
Я вытираю слезы, выступившие от смеха, и поворачиваюсь на бок. Ярик чешет Рекса за ухом."
"– Испугался?
– А ты насмеялась? У меня чуть сердце не разорвалось.
– Да ладно тебе, – у меня снова вырывается смешок, – ты плохого мнения о своем сердце.
– Как его зовут? Помню, имя какое-то собачье.
– Рекс. Это универсальное имя.
– Только не после сериала про овчарку.
– Оно всем подходит, – упрямлюсь я.
Глаза привыкли к темноте, и я слежу за длинным пальцами Ярика, которые зарываются в рыжую шерсть.
– И хомячкам?
– И попугайчикам. И динозаврам.
– Каким еще динозаврам?
– Ну, знаешь, – я произношу по слогам, – ти-рекс.
Ярик смеется и отпускает кота. Когда тот понимает, что чесать его никто не собирается, то уходит, так же внушительно соскакивая на пол.
И мы снова остаемся одни.
– Ты смешная, – тянет Шмелев.
– По-хорошему? – уточняю с надеждой.
Потому что это слово для меня – неоднозначное. Не хочу даже вспоминать, сколько и как именно надо мной смеялись в прошлом.
Он двигается ближе ко мне и произносит:
– Конечно. Я имею в виду, что ты милая и забавная. Шутишь смешно. А иногда говоришь что-то серьезно, но тон такой назидательный, что тоже тянет рассмеяться. По-хорошему.
Я киваю. Подушка под головой шуршит.
