Всю ночь я сдерживался, потому что надеялся, что с отцом Гольцман в безопасности. Но теперь я могу ее увидеть, и меня просто на части разрывает от волнения, беспокойства за нее и предвкушения. Я так соскучился!
В коридоре разуваемся, вешаем куртки. Пока Женин отец делает нам кофе, мы по очереди ходим умываться.
– Тоже чистил зубы пальцем? – шепотом спрашивает Вадик, когда я возвращаюсь в кухню.
– Нет, блин, украл зубную щетку у… – и кивком указываю на спину Владимира Ильича.
Втроем прыскаем.
– Боже, иногда жалею, что мне не семнадцать, – говорит он, не оборачиваясь, – а иногда сильно этому радуюсь.
Ленин распахивает холодильник и внимательно изучает содержимое. Странно же он, должно быть, себя чувствует. Это дом, который всегда был его, но теперь он не узнает продукты на полках. Хотя узнавал ли раньше? Женя рассказывала, он все время в командировках.
– Яичницу будете?
Мы реагируем, кажется, чересчур энергично.
– Да!
– С удовольствием.
– Конечно, Владимир Ильич.
Он достает из холодильника яйца, а я встаю, чтобы отдать ребятам кружки с кофе.
– Пап, давай я сама.
Оборачиваюсь и тут же шалею от радости. Это Женя, стоит на пороге в серых легинсах и голубом свитшоте. На лице никакой косметики, она смущенно убирает за уши русые пряди распущенных волос.
– Привет, Кнопка! Ты как? Чего подскочила?
– Так вы тут шуршите.
И здесь мое терпение заканчивается. Как в тумане, я делаю несколько шагов и заключаю свою хрупкую девочку в объятия. Крепко прижимаю к себе, опускаю нос в ее волосы, глубоко вдыхаю.
– Ярик, – пищит она, – задушишь.
– Извини, – чуть отстраняюсь и беру ее за плечи, обеспокоенно изучаю ее лицо, – ты как, маленькая?
В этот момент мне абсолютно плевать, как это выглядит со стороны. Я так сильно скучал, так волновался, и вот она передо мной, моя Женя. Я буду обнимать ее столько, сколько захочу! И говорить, не заботясь о чужом мнении.
Она неловко поводит плечами и отступает назад:
– Нормально. Садись, я вас покормлю.
Я позволяю себе последнюю вольность.
Наклоняюсь и легко касаюсь ее губ своими. Она едва слышно вздыхает и отвечает мне. Меня торкает так, будто я севший телефон, который вдруг подрубили к «быстрой» зарядке. Едва сдерживаю стон удовольствия и облегчения.
Гольцман, смущаясь, снова отступает. Произносит тихо, но уже легко улыбаясь:
– Садись.
Я возвращаюсь за стол и даже не стараюсь сдержать шальную улыбку. Она тут, она в порядке, она все еще со мной. С остальным я точно смогу разобраться.
