– Я н-не…
Но отец был глух к ее мольбам.
– Я тебе покажу, что такое «правильно», на случай если вздумаешь пойти по стопам своей матери, вероломной шлюхи. Я хотел избавить тебя от этого, но теперь вижу, что напрасно тебе попустительствовал, только избаловал. Вот ты и сбилась с пути, забыла, что такое преданность. Дочь Бьюкена… из рода Комин… никогда не назовет правильным вступление Брюса на престол.
Он потащил ее через главный зал. Одного взгляда на его свирепое лицо оказалось достаточно, чтобы даже самые любопытные отвернулись и опустили глаза.
Джоан старалась успокоить отца, умоляла простить ее, но тот был слишком разъярен и не слушал.
Ледяной осенний ветер пронизал девочку насквозь, несмотря на шерстяное платье, когда отец, толчком распахнув двери, поволок ее вниз по лестнице. Он приказал запрячь лошадей, их тотчас привели.
Джоан поняла, что он задумал.
– Нет, пожалуйста, отец. Не заставляйте меня. Я не хочу видеть…
– Ни слова больше, – злобно прорычал Джон Комин. – Ты исполнишь мою волю, или я прикажу выпороть тебя плетьми.
Мне следовало пороть твою мать, чтобы выбить из нее своеволие. Так мы избежали бы бесчестья, этой гнили, поразившей нашу семью.
Джоан испуганно округлила глаза, не веря своим ушам. Плеть? Отец никогда еще не поднимал на нее руку. Но ее попытка защитить мать заставила его забыть о былой заботливости и отцовской привязанности. Не сомневаясь, что отец выполнит свою угрозу, девочка сдалась и не сопротивлялась, когда он грубо зашвырнул ее на лошадь и они поехали прочь, через земли Нортумберленда к замку Берик.
Впереди было пять миль пути.
Никогда в жизни Джоан не чувствовала себя такой несчастной, как в ту минуту, когда они въехали в ворота замка. За время пути она не проронила ни слова. Отец казался ей незнакомцем, суровым безжалостным тираном, таким же, как английский король, которому он служил.
Уже стемнело, ее вытащили из дома без плаща и перчаток, руки и уши у Джоан замерзли.
Каково это, сидеть в клетке на самом верху башни?
Девочка содрогнулась то ли от ужаса, то ли от холода, а может, от того и другого вместе.
О господи, это невыносимо! Видеть, как матушка так жестоко страдает…
Но если и была у нее надежда попытаться снова тронуть сердце отца, воззвать к его милосердию, то мысли эти исчезли, когда он рывком сдернул ее с лошади. Их взгляды встретились, и Джоан поняла: уговоры бессмысленны, он будто обезумел.
Она шла, опустив голову, сколько могла. Но когда они оказались в толпе зевак, отец велел ей смотреть.
