"
"Узкая талия, жгуты мышц, бугрящиеся мускулами руки, широченные плечи... Все это красиво, но не тронуло бы меня так, не будь у меня личного опыта тесного общения со всей этой красотой. Живо вспоминается, как удерживая вес тела на руках, Воронцов припечатывал меня к постели, как я гладила будто в лихорадке мощную шею...
И потом до меня доходит, чем и в каком состоянии Виктор Андреевич занимается.
Меня переполняют такие эмоции, что удержать их в себе нет никакой возможности, и я им сдаюсь.
Одним из полотенец я с размахом прохожусь по рекламируемой спине.
– Мало температуры? Мало? – я хлещу, выплескивая напряжение сегодняшнего дня. – Давайте вскипятим мозг! А то что? Он все равно не нужен!
Похоже, не на такой эффект рассчитывал Воронцов, потому что он таращится на меня как вырвавшуюся из леса бабу Ягу.
– Варь… – в его голосе намного меньше пафоса.
– Это что такое? Хуже Тимошки! А ну сядьте, Виктор, чтоб вас, Андреевич!
– Варь…
– Не варькайте! Сейчас я так оботру, что мало не покажется. И выпьете жаропонижающее, как миленький! А то я укол поставлю! Я умею!
Под мое гневное сопение, Воронцов садится на бортик ванны и хлопает на меня глазами, я как безвинно застуканный за списыванием двоечник.
И ресницы у него длиннее моих, и загнутые, и на концах не светлые.
Вымочив одно полотенце в холодной воде, шлепаю его Виктору на лоб.
– Держите! – я почти рявкаю.
Злобный запал почти прошел, но я понимаю, что стоит убрать командный голос, и Воронцов снова примется за свои закидоны.
Тимка один в один такой.
Особенно, когда болеет. У него две стадии во время простуды: бегает как ошпаренный кругами и творит, черт знает что, и лежит колбаской. Как бы мне из Воронцова такую колбасу навертеть?
Он бы еще отжался!
Но в слух этого не произношу, догадываясь, что Виктор может это воспринять как руководство к действию.
– Ты чего? – распахнув чайные глаза смотрит на меня с опаской.
– Вот я и увидела, насколько вы взрослый!
Лицо Виктора после этих этюдов заливает лихорадочный румянец, даже тонкий шрам на подбородке выделяется четче.
Господи, ведь он, наверное, такой безголовый, наглый и самодовольный, потому что его в детстве избаловали. Неужели Тимка таким охламоном вырастет? Я ведь тоже, когда смотрю в светло-карие глаза, опушенные ресницами, ругаться не могу.
Обиженный взгляд из-под капающего полотенца, намекает мне, что я не права.
Но я права!
Вот и второе полотенце сейчас как в холодной воде намочу, сразу весь театр прекратится!
Но я тряпка.
