Не права. Тиль сама выбрала меня своей куклой, а Виктор просто не любит отказывать дочери. А уж то, что я и самому ему глянулась, это просто приятное совпадение. Воронцов хороший отец. Я знаю, что он с Эстель проводит почти все свое свободное время, но не только ему хочется задеть побольнее, когда самому хреново.
Вот и я. Бью в больную точку, потому что Виктор меня ранил, потому что заставил бояться, переживать, плакать.
И кажется, что Воронцов понимает истинную подоплеку моего выпада, поэтому удерживается от резкого ответа.
– Варя, это правда? – возвращает он нас к своему открытию. – Я был первым?
– Какое это имеет значение? Уходите. Вы облегчили душу, попросили прощения. Я вас не простила. Разговор окончен. Скоро сын придет из садика, и я не хочу, чтобы он вас видел.
Грубо. Даже очень. А для меня, привыкшей быть вежливой и тактичной, и совсем запредельное хамство.
Но Виктор только шире расставляет свои длинные ноги.
– Имеет, – желваки играют на побелевших скулах. – Я, наверное, был груб.
Сделал больно…
О господи нет!
Я точно не хочу обсуждать с Воронцовым свои ощущения от первого секса.
– В рамках ожиданий, если вам так станет легче, – сухо отвечаю я. – А теперь уходите.
– Варя, я понимаю, что виноват. Я вижу, что ты не простила. Но я ничего не могу поделать с собой, ты понимаешь это? Ты мне все еще нужна. Я могу как-то искупить?
Я искренне надеюсь, что сейчас он не про очередные подарки.
Ну должен же Виктор быть хоть немного обучаем.
– Да, – соглашаюсь я. – Можете.
Ускорить мое увольнение.
Карие глаза сужаются:
– Зачем? Чтобы ты вычеркнула меня из жизни так же легко, как ты поступила с моим номером в телефонной книжке? Чтобы ты была где-то там, где я тебя не вижу? Не могу с тобой поговорить, обнять, поцеловать, заняться с тобой сексом? Для этого?
– Да, – просто отвечаю я. – Я прошу вас уйти. Виктор Андреевич, беседа затянулась, а мне больно говорить.
И как это ни прискорбно, и в прямом, и в переносном смысле.
Из-за того, что все это время Воронцов стоит практически недвижимо, подавляя меня лишь своей аурой, я немного расслабляюсь, и поэтому стремительный шаг в мою сторону происходит для меня внезапно.
Шероховатая теплая ладонь ложится мне щеку.
– Ты горишь, – другой рукой он стягивает заколку-краб с моих волос, и слабая коса рассыпается на волнистые пряди. – Сейчас я уйду. Но я клянусь. Ты передумаешь.
– Опять будете пугать, заставлять, покупать, шантажировать? – усмехаюсь я.
Виктор кривится.
