– Можно и так сказать, – Бекетов полез в карман и достал оттуда старую, пожелтевшую и обтрепанную по краям фотографию.
На фотографии были видны сопки, открывающие вид на море, лениво перекатывающее холодные барашки волн. У кромки воды стояли три девушки, тоненькие, ладные, нарядно одетые в честь первого серьезного события в своей жизни – выпускного бала. Две девушки казались одеты очень просто, можно даже сказать, бедно, у третьей было очень красивое, видно, что новое и очень модное, крайне необычное платье. У всех троих на тонких запястьях можно было разглядеть часики, кажется, золотые.
У той, что в платье, у горла была прикреплена старинная, очень изящная камея.
У одной из девушек было простенькое и немного глуповатое, беззаботное выражение лица. Вторая смотрела чуть исподлобья, с тревогой, словно внутри себя принимала какое-то очень важное решение. Третья выглядела бесшабашной, чуть пьяной от какого-то неведомого успеха, манящей, опасной, призывно-обещающей.
– Что это? – Ира Птицына, постаревшая, но все еще похожая на третью девушку с фотографии, смотрела непонимающе.
– Это фотография, сделанная в день вашего выпускного. Ее Дима Магадан возил с собой, куда бы ни забрасывала его жизнь, а бизнесмен Вадим Ветров хранил под обложкой паспорта. Вас на этой фотографии вполне можно узнать. Не понимаете?
Катя взяла фотографию из его пальцев, покрутила в руках и вдруг счастливо засмеялась от того, что истина была так проста и незамысловата.
– Да, Аглая Тихоновна, то есть Ирина Николаевна. Вас здесь можно узнать.
Только одеты вы слишком простенько и бедно для дочери второго секретаря обкома. Красивое платье и ваша камея – они совсем у другой девушки, а значит, и Аглая Колокольцева – не вы, а она.
– Я не знала про фотографию. Димка никогда про нее не рассказывал. Я бы заставила ее выбросить.
– Да, если бы не эта фотография, никто и никогда не узнал бы вашей тайны. Вы позаботились о том, чтобы свести в могилу всех, кто ею обладал.
Привычная застарелая ненависть к старухе, к везучей, но не ценящей своего счастья капризной Глашке, к несправедливой жизни, в которой не было и не могло быть никакого просвета, вспучилась, как трясина, раздираемая болотными газами, и тут же послушно улеглась на положенной ей глубине.
Туда, где она лежала, никем не потревоженная, пять десятков лет. Никто не должен был догадаться о раздирающих душу Иринки Птицыной страстях. Никто. Но так получилось, что этот стоящий посредине комнаты уверенный в себе человек догадался.
