Шульгин недоумённо замер, глядя на мои приготовления:
— Погоди-ка, ты это что… Мы же сотрудники полиции… В драку полезешь?
— «В драку полезешь», — передразнил я, усмехнувшись. — Что за выражения у тебя, Коля? В драку не «лезут». В драке участвуют. Машутся. П*здятся, если хочешь. Ты вообще в какую школу ходил, мажор?
— Я-то? Ну, учился я в лицее номер…
— Стоп, — перебил я его. — Вопрос был риторический. Пошли уже. Лицеист.
Мы вышли из пивной. Картина перед глазами открылась — хоть сразу на холст и в рамку.
Два хмыря, что были с Кабаном, подхватили под белые ручки Савелия Натановича и быстро потащили его за угол. Несчастный дёргался, что-то пытался выкрикнуть, но, получив короткий расслабляющий тычок под дых, тут же затих и стёк, словно растаявшее сливочное масло.
Кабан шагал чуть в стороне, неспешно и вальяжно, а рядом плёлся ещё один его прихлебатель. По раскрасневшимся мордам этих персонажей было сразу понятно — в пивную они зашли уже прилично заряженные, явно после добротной дозы какого-то пойла.
Мы двинулись за ними, ускорив шаг.
— Слышь, Ярый, — тихо пробормотал Шульгин, — их, как бы, четверо, а нас двое. Может, ксиву достать? А?
— Коля, — устало вздохнул я, — один нормальный опер за троих таких идет, минимум. Ты — вон какой лось, неужели ты в школе, кроме танцев, ничем не занимался?
— Стоп, а откуда ты знаешь, что я на танцы ходил? — удивлённо вскинулся Шульгин и моментально покраснел до самых ушей. — Батя, что ли, сболтнул? Вот гад…"
"— Ха! — усмехнулся я.
— Да я просто так… предположил… Мне ты втирал, помнится, что боксёр. Пошли уже, танцор диско. Разберёмся с Кабаном и его ансамблем песни и пляски.
Я быстро огляделся по сторонам. Проулок оказался пустынным, заброшенным и заросшим высоким бурьяном. Идеальное место для разговора без лишних свидетелей — хоть пулемёт ставь, никто не заметит.
Шульгин нервно что-то бормотал под нос, я расслышал лишь его неуверенное:
— Надеюсь, камер тут нет…
— Да нет тут камер, — хмыкнул я, покачав головой.
— Совсем вы без видеонаблюдения жить разучились, поколение смартфонов. О времена, о нравы! — последние слова я выдохнул на некотором пафосе, совсем как Савелий Натанович.
Тем временем Кабан уже подступал к поэту и явно собирался объяснить ему азы жизни, используя методы физической экзекуции. Я шагнул вперёд и громко, с присвистом позвал:
— Э! Фьюить! Кабан!
Здоровяк удивлённо обернулся, недовольно сощурил глаза и внимательно, сверху вниз, осмотрел меня.
