Давай, заходи быстрее, — Валет грубо подтолкнул доктора в спину, и тот, не ожидая такого напора, будто бы не своими ногами шагнул внутрь полутёмного помещения.
«Бух!» — и тяжёлая дверь тут же захлопнулась за его спиной.
— Герман Сильвестрович! Что происходит? — закричал Киреев, колотя ладонями по холодному металлу, сжать руки в кулаки он боялся. — Выпустите меня! Я всё понял, мне не нужны деньги, я буду молчать, честно буду молчать!
Ответом ему была тишина."
"Доктор вдруг услышал сзади какой-то непонятный шорох, потом что-то звякнуло.
Сердце его ухнуло куда-то вниз и сжалось в крошечный комок льда. Медленно, словно подчиняясь не своей воле, Леонид Абросимович обернулся. За спиной его тянулся длинный тёмный коридор, освещённый тусклым жёлтым светом старой лампы, едва разгоняющей мрак по углам.
— Кто здесь? — жалобно и тихо спросил доктор, двинувшись по коридору на этот звук. — Люди, помогите кто-нибудь…
Он еле передвигал ноги, делая совсем крохотные шаги, но никакого сейфа тут видно не было.
Просто мрачный, сырой подвал. Или старое бомбоубежище. Или… или камера-карцер. Доктор вдруг поёжился от холода и охватившего его ужаса и вовсе замер. Потом пересилил страх и пошел вглубь, приказывая себе шевелиться. Каждый шаг отдавался гулко в висках.
Коридор кончился небольшой комнатой. Доктор остановился, поражённый тем, что увидел: железная кровать с грязным ватным матрасом, маленький стол и лавка, приваренные намертво к полу. Всё выглядело в точности как в тюремной камере.
На секунду сердце доктора даже успокоилось. Если это тюрьма, значит, он всё-таки останется жив. Пусть заключённым, но живым. Вдруг снова раздался шорох и снова что-то звякнуло, похожее на звук цепи.
Леонид Абросимович резко повернулся.
— А-а! — закричал и отшатнулся он.
Из-за старого металлического шкафа метнулась тень — огромная, быстрая, словно чёрная хищная птица, расправившая крылья перед броском. Мгновение, и на горле врача сомкнулись крепкие, жилистые пальцы, словно острые когти стервятника.
Сжали гортань так, что она вдавилась внутрь. Доктор захрипел в предсмертной агонии, глаза его выпучились от невыносимого ужаса. Он даже не смог произнести ни звука. Последняя его мысль была растерянной и испуганной: «Не может быть… Это вы?..»
И даже сейчас, умирая, он сохранил остатки своей интеллигентности, называя убийцу на «вы». Резкий хруст — и шейные позвонки переломились, оборвав мучения доктора.
