— Опять, небось, пылесосы свои втюхивать будете? Али посуду чудо-германскую?
— Ты что, Петровна? — осадила ее подруга. — Память отшибло? Пылесосники уже лет как пятнадцать не шастают. Это, наверное, за выборы пришли агитировать.
— Не угадали, — улыбнулся я, вступив в переговоры. — Полиция, — и сверкнул корочками, не раскрывая. — Подскажите, в квартире Егоровых кто-нибудь живёт?
— Полиция, значит? — переспросила Петровна, прищурившись, снова поправила очки и уставилась в упор. — Больно молодой. Вот раньше мильцанёр по улице идёт — видно сразу, форма, выправка.
А сейчас — тьфу! Али девка, али постовой недоросль, не разберёшь.
— Не бухти, Петровна, — отмахнулась вторая. — Парень-то складный, плечистый. Совсем на девку не похож.
— Так я ж не про него, я про вообще… А что до Егоровых — так нет уже никого.
— А когда будут? — осторожно уточнил я, почувствовав, что контакт установлен.
— Никогда, сынок, — перекрестилась бабка и потупила взгляд. — Отмучилась старая. Всё сыночка своего ждала, Андрюшеньку, всё твердила — «вот придёт из тюрьмы, я блинчиков ему напеку, борща сварю».
А он… больше двадцати лет как в застенках помер. Непутёвый был. А она, бедная, до последнего всё ждала.
Ясно. Но вопросы у меня ещё не кончились.
— А квартира? Кто там теперь?
— Да никто. Стоит запертая. Говорят, делить её будут, но родня где-то по заграницам. Вроде как, в Европию уехали, чтоб она провалилась вместе с ихней Америкой. Стервятники, одним словом — всё как всегда.
— Спасибо, дамы, — кивнул я и, уже по-современному, добавил: — Хорошего дня вам.
Почему так сказал, сам не понял. Чуток покоробило даже, чужое это для меня выражение.
— Гляди-ка, вежливый какой, — заохали бабульки почти хором. — Прямо не полицай, а продавец из Эльдарады.
Мы отошли от беседки и вернулись к машине. Грач бросил на меня взгляд, в котором уже блеснула та самая, знакомая с девяностых, озорная искра — запахло авантюрой.
— Ну и что делать будем? — с нарочитым безразличием протянул он, но глаза у него всё поблескивали.
— Вскрывать хату, — не стал я юлить.
— Ночью. Подойдём тихо, аккуратно. Отожмём дверь фомкой, обыщем.
— Фомка? Кхе-кхе… А между прочим, перед тобой один из лучших медвежатников. Бывших, конечно. Но сам знаешь — руки помнят.
— А отмычки, инструменты, или что там у тебя — остались? Или теперь только свечи да мантры?
— А как же, — усмехнулся он.
Наклонился, открыл бардачок, достал с виду обычную автомобильную аптечку. Пластиковый бокс с красным крестом. Щёлк — крышка открылась.
